Все записи
21:19  /  1.12.12

3455просмотров

«... и другие рассказы» продолжение

+T -
Поделиться:

 

Тот, кто еще не начал, — не поэт...

Когда вышла первая книга стихотворного фольклора народов Африки, составленная мною и снабженная моим предисловием, я, конечно, радовался и ждал, будут ли отзывы. Вскоре мне позвонил коллега и приятель с сообщением, что один из журналов поручил ему написать рецензию на мой сборник. Он хотел знать, нет ли у меня желания что-либо особенно подчеркнуть.

Я сказал, что он может писать что угодно, что он вправе изругать мою работу так, как находит нужным, что мне интересно выяснить, какое впечатление производит книга, а не подсказывать, какие сборнику возможны похвалы.

— Единственная просьба, — я несколько замешкался, а коллега напрягся, — не начинай рецензию словами: «Молодой ученый...», вообще не пиши этих слов.

Коллега расхохотался (он, кстати, моложе меня), но все-таки спросил:

— А почему?

Я объяснил, что, по-моему, печатное слово не имеет биографии, и никому не должно быть дела, принадлежит ли авторство семилетнему вундеркинду или бездарному восьмидесятилетнему академику. Перед читателем лежит текст, ценность которого не должна определяться именем и возрастом создателя. Назвать автора молодым — значит намекать на то, что его труд требует снисхождения и скидок, а ведь это скорее оскорбление, чем поощрение.

— Помнишь у Маршака: «Тот, кто еще не начал,— не поэт, а кто уж начал, — тот не начинающий».

Приятель все понял, а я стал ожидать, когда появится журнал с отзывом на мою работу. Когда журнал вышел, я сразу же открыл страницу, на которой была рецензия. Она начиналась словами: «Молодой ученый...»

Я бросился к телефону. Когда коллега поднял трубку, мне показалось, что он узнал меня еще до того, как я начал говорить, — по характеру звонка.

— Подожди, — сказал он, — прежде скажу я: начальная фраза — это единственное, что вставили в текст статьи в редакции. И без моего ведома. Я прочитал эту фразу одновременно с тобой.

Мы остались друзьями, тем более что рецензия была хороша.

  

О политической недальновидности

 

На заре перестройки в 1985 году я сдал рукопись в Издательство восточной литературы. Книга была посвящена традициям в культурах народов Африки, и речь в ней шла о мифологии, ритуалах, устной истории, традиционализме в современных обществах. Рукопись была положительно оценена двумя «внутренними» рецензентами и ушла в производство, то есть для начала на редактирование.

С редактором мы быстро уладили все вопросы, и я считал, что остается только ждать тиража. Но однажды мне позвонил по телефону встревоженный редактор, который сообщил, что получил выговор по партийной линии за политическую недальновидность, каковая выразилась в том, что он, вместо того чтобы отказаться от издания моей книги, потратил на нее уйму рабочего времени. Издание же моей книги было бы, по мнению секретаря партийной организации (он же — заведующий редакцией), политической ошибкой.

Заведующий редакцией (он же — секретарь парткома издательства) желал со мной говорить. Он хотел посмотреть в мои глаза; мне также захотелось взглянуть в его.

Разговор начался странно. Мой визави сказал, что в рукописи много иностранных слов. Я отвечал, что по возможности пользовался русскими, но у любой науки существует своя терминология, а я прибегаю к понятиям антропологии, фольклористики, религиоведения, психологии и других дисциплин, названия которых сами по себе тоже не имеют соответствий в славянском лексиконе.

— Ничего подобного, книги в Советском Союзе издаются для народа, а что скажет народ, когда дойдет до слова... тут у меня записано... до слова: фру... черт... фрус-тра-ция?

— Когда народ, читающий мою книгу, дойдет до этого слова, то, если он еще не пользуется им, он заглянет в словарь.

— Минуточку, этого слова нет ни в одном словаре. Вот, пожалуйста, — он достал из кармана крохотный словарик иностранных слов, изданный в одна тысяча девятьсот сорок девятом году, — найдите мне это слово.

 Я с любопытством полистал этот словарик и, возвращая его владельцу, сказал:

 — Да, это слова, которые товарищ Сталин разрешил вам употреблять, а мне повезло больше, чем вам, и мой лексикон, с разрешения Академии наук, несколько шире, чем было допустимо в ваши любимые годы борьбы с космополитизмом.

— Я убежден, что слова, не вошедшие в этот словарь, использовать не следует. Мы еще поинтересуемся, что означает это слово, пользуются ли этим термином современные ученые, но вот вы пишете: «Царь Иоанн IV» — это кто?

— Как кто? — обалдел я. — Русский царь по прозвищу Иван Грозный.

— Вот именно! Сами говорите — русский царь. Но, во-первых, с какой стати в книге по Африке вы говорите о русской истории, а во- вторых, по какому праву вы называете русского царя иностранным именем — Иоанн?

— Но он сам называл себя этим именем.

— Мало ли что царь говорил.

— А что в вашем словаре нет этого слова?

 Он полистал свою книжечку — и торжествующе:

 — Нет!

— Но вот русский писатель Алексей Толстой назвал свою пьесу: «Смерть Иоанна Грозного».

 Он прищурился и ядовито сказал:

— Но вы же не писатель. Не русский писатель.

— Это не мешает мне почтительно за ним следовать.

 Далее мой собеседник стал возмущаться тем, что на страницах книги упоминаются хиппи, о которых лично он запрещает мне говорить. Я спросил, по какому праву он может мне это запретить. Он ответил, что в советской печати это не разрешается. Я полюбопытствовал, кто уполномочил его брать на себя цензорские, а не редакторские функции, тем более что, по недавним словам Горбачева, в нашей стране цензуры нет.

 — Это у нас-то нет цензуры?! — возопил опытный большевик. — Это вы мне будете рассказывать, что у нас нет цензуры?

— Нет, — демагогически-ласково промурлыкал я, — это вам расскажет глава страны. Я склонен ему верить.

 Это переполнило чашу гнева моего противника (Горбачева он, кажется, ненавидел еще сильнее, чем меня), и он швырнул папку с моей рукописью через стол, так что она упала на пол и листы ее рассыпались.

 — Эта книга выйдет только через мой труп! — истерически кричал секретарь парткома.

— Согласен, — спокойно и холодно отвечал я. (Об этом ответе, впрочем , я потом пожалел, потому что вскоре после выхода книги он умер...)

 Он уже лихорадочно поднимал листы рукописи с пола и складывал их в папку.

 — Продолжим в кабинете директора! — сказал завредакцией грозно, собрав бумаги.

 Наша встреча была продолжена  в присутствии начальства — директора и замдиректора издательства. Оба — по-своему сложные и по-своему же симпатичные люди, никому по собственной воле зла не причинившие и чувствовавшие время гораздо острее, чем мой оппонент. Я понял, что они пожелают сгладить конфликт, но подумал, что станут призывать к компромиссу, которого я не хотел ни в коем случае.

Они лениво и невнимательно послушали про Иоанна Грозного и так же лениво отмахнулись:

— Ерунда! Ты дело говори.

Мой противник решил сходить с козырей. Он заявил, что считает книгу крупной политической ошибкой, что и предыдущая моя книга уже была антикоммунистической диверсией. (Надо сознаться, что этих слов я ждал давно, потому что подготовленный к изданию, переведенный  и откомментированный мною сборник трудов англо-американского антрополога Виктора Тэрнера «Символ и ритуал» действительно почти открыто нес критику коммунистической доктрины, доказывая, что Маркс выдумал первобытный коммунизм и, во всяком случае, ошибался, принимая кратковременное ритуальное состояние общества за фазу его развития). Оратор продолжал:

 — Я показывал эту книгу нашим ведущим философам, и они в один голос утверждали, что это диверсия. А теперь еще и эта книга! Я считаю, что ее издание было бы политической ошибкой.

Начальство взглянуло на меня, как бы передавая мне слово.

— Мне кажется, что вы берете на себя непосильную ношу, принимая, как и в случае с цензорскими функциями, никем не делегированные вам полномочия, — сказал я, щеголяя иностранными словами, смысл которых пылкому большевику был понятен даже без словаря 1949 года издания. — Разве было постановление ЦК, определяющее сборник Тэрнера как политическую ошибку? Если нет, то что дает вам право собственнолично так его аттестовать? Вы заявляете, что ведущие наши философы говорят о политической диверсии. Помилуйте, я знаком с нашими ведущими философами (конечно, это были совсем не те люди, к которым апеллировал мой обвинитель), и они единодушно поздравляли меня с изданием этой своевременной книги.

Проговорив все это, я заглянул в лицо оппоненту. На нем отразилась растерянность и беспомощность. Он думал, что раздавил меня танком, а я стою перед ним и вежливо улыбаюсь. Более сильного оружия у него уже не было в запасе. И он завел опять про хиппи, что писать про них нельзя.

— Почему? — заинтересованно спросил директор.

— Потому что это отребье.

— Ой, да ты ничего не знаешь, — оживился директор, — а я их видел, когда был в Индии. Они вышли на берег Ганга; вначале плясали, потом стали подмываться, затем начали при народе трахаться...

— Я ж говорю — подонки, — мрачно вставил секретарь парткома.

— Да нет же, я тебе сейчас объясню, — продолжал директор и, явственно подмигнув мне, показал, что дальнейший разговор будет происходить уже без меня.

Я вышел из кабинета. Вскоре ко мне присоединился замдиректора. Он пожал мне руку, похвалил за выдержку и велел не беспокоиться. Меня беспокоило только личное дело моего редактора, в которое уже был занесен выговор.

— Мы уладим и это, — пообещал замдиректора.

Дальше — книга вышла, мой оппонент скончался, за перестройкой шли путч, разгром Белого дома, дефолт и т. д.

Комментировать Всего 10 комментариев

"Я объяснил, что, по-моему, печатное слово не имеет биографии, и никому не должно быть дела, принадлежит ли авторство семилетнему вундеркинду или бездарному восьмидесятилетнему академику. Перед читателем лежит текст, ценность которого не должна определяться именем и возрастом создателя."

С этим трудно согласиться. Личность автора, стоящего за творением - существенная часть творения, она расширяет контекст. Часто очень важно знать не только что сказано, но и кто сказал. Фраза "Квантовая теория ошибочна" в устах Эйнштейна значит не то же самое, что в устах Лысенко. IMHO

Эту реплику поддерживают: Алексей Насретдинов, Ирина Камаева

Да, конечно, есть вырванные из контекста фразы, под которыми могли бы подписаться и Альберт Швейцер и Адольф Гитлер, но научный контекст не позволил бы Эйнштейну подписаться под речью Лысенко. И, может быть, именно авторитет Эйнштейна задержал развитие квантовой механики. Надо анализировать аргументы, отвлекаясь от магии имени. И уж с возрастом в науке совершенно нет необходимости считаться. Жизненный опыт – не слишком большое подспорье для доказательства математической теоремы. Иное дело – поэтика: разглядывая новый текст автора, так или иначе следует соотносится с другими (более ранними) его текстами. Хотя и тут – вспомните Ромена Гари, который неожиданно стал Ажаром.

Эту реплику поддерживают: Алексей Насретдинов

"Да, конечно, есть вырванные из контекста фразы"

Мой пойнт в том и был, что личность автора - часть контекста. Конечно, в большинстве случаев информация о возрасте автора ничего не добавляет к смыслам, но я ведь возражал более общему утверждению, а именно: 

"... текст, ценность которого не должна определяться именем и возрастом создателя."

Я эту фразу понял так: 

"Неважно кто написал текст, важно лишь - что в нем написано".

Личность автора может создать вредный контекст, подавить оппонента залуженным авторитетом, наконец, имя может заслонить аргументацию. И, в конечном счете, действительно важнее всего написанное. Так, например, человек Селин бывало высказывал неприятные мне идеи, что не снижает в моих глазах гениальность созданных им художественных текстов. То есть, читая его книги, я отрешаюсь от его идеологии и хочу видеть только тот образ автора, который вычленяется из его произведений, а не тот, который создается в журналистике

Какие неожиданные вопросы поднимаются в комментариях к отличному посту, но совсем (казалось бы) про другое

У многих великих ученых встречались самые разнообразные великие или мелкие ошибки, разночтения с другими великими и пр. Пример переписки Эйнштейна-Бора почти классический. Также чуть ли не поровну делятся такие товарищи на верующих в традиционные реригии, во что-то из серии "а есть ведь единое разумное начало" и атеистов. Очень примерно. Все великие, но думают по-разному.

Мой любимый концептуальный плдход (в научном, строгом смысле) выделяет так называемый "треугольник смыслов": Собственно вещь, Имя вещи и Смысл вещи (в каком-то контексте).

Вещь может иметь множество Имен (Ластик, резинка, стиралка и пр.)

Имя вещи может относится к разным Вещам (Фаст-Фуд - это и еда, и дешевая музыка и много чего еще)

Со смыслом Вещи совсем тяжело - он может очень сильно меняться от контекста.

Для корректного (научного) применения нужно уточнять и Вещь и Имя и Смысл (в каком-то определенном контексте).

Например, термин "атомы" появился у древних греков. Но смысл они вкладывали в этот термин другой, нежели мы сейчас.

Так что яохотно верю, что под каким-то удтверждением могут подписаться совем разные люди, различных взглядов. Какой контекст?

Также для решения многих проблем годится подход best practices, из серии "а вот дядя Витя в такой ситуации...". Критиковать лень.

Также есть подходы типа МВА. Куча неких "как бы законов", построение модели развития стратегии развития организации за 37 итераций. Почему за 37? Никто не знает. Но - работает в 98% случаев.

Ну, и, собственно, обычный научный подход. Тяжелый и нудный. Вещь, Имя вещи, Смысл (в контексте) + все остальное: прогнозируемость, повторяемость и пр.

Извините, что так длинно, больше не буду :)

Эту реплику поддерживают: Lucy Williams, Victor Bejlis

Хорошая цитата Маршака. Спасибо, намотаю на ус и буду пользоваться! :-)

Рад видеть Вас среди моих читателей

Спасибо, приятно! Не думала, что Вы знаете о моем существовании - никогда раньше не разговаривали! :-)

Кстати, мы теперь по российским меркам почти соседи - часа два, наверное, езды от Кельна до Франкфурта?

Даже меньше. Значит как-нибудь и свидеться можно будет

Эту реплику поддерживают: Лена Де Винне