Все записи
15:42  /  23.03.13

638просмотров

КрУгом я ограничить захотел. Рассказ. II часть

+T -
Поделиться:

Прежде чем отправиться на свидание, я решил все-таки взять билеты и пошел к тебе. Измученный бессонной ночью, я обошел стороной все эти Гегельштрассе и, прежде чем залезть в твой почтовый ящик, на всякий случай позвонил. Ты оказался дома, и я обрадовался: сейчас мы вдоволь поиздеваемся над чистым разумом! Сейчас он повертится у нас, проклятый карлик в напудренном парике! Вместе мы выбьем из его рук гипотетический императив!

Но ты был какой-то задумчиво-рассеянный, и я все не мог тебя расшевелить Наконец, когда я, получив билеты, уже собирался уходить, ты вдруг решился и сказал:

—Какое-то странное письмо получил я сегодня...

Не буду делать вид, что нижеследующее — с французского оригинала "неполный, слабый перевод": письмо было написано по-русски. Я только спросил: «Из Москвы?» Ты помотал головой:«В том-то и дело, что конверт и марка — немецкие, и я не представляю, кто бы мог быть автором такого письма. Розыгрыш я предположить не могу».

Короче, вот текст, который привожу, как запомнил — по-моему, слово в слово (впрочем, знаки препинания — мои) :

          «Родной мой!

Воображаю, как ты удивишься этому посланию. Да, это я, та самая, что не только не написала ни одного письма по собственному почину, но и не ответила ни строчкой на твои, когда-то да вн ым-давно   по лу ч ен ные...

Милый...вот, не решаюсь даже назвать тебя: хочется поласковей, но нет привычки к уменьшительности в твоем имени, а без суффиксов русские имена так сухо выговариваются.

Вспоминаю тебя в благородной желто-коричневой гамме, так точно отвечавшей твоим грустным бархатным глазам, да и всей твоей внутренней сути. Ты — карий! Я буду называть тебя Карим!

Мой Карий, не беспокойся: ничего не случилось, и я ни о чем не стану тебя просить (а ты, наверное, уже пробегаешь письмо глазами — ищешь, где же просьба, чего хочет или в чем беда?). Не ищи, Карий, читай подряд.

Я пишу просто так. Понятно? Непонятно, конечно... То есть это может быть понятно только женщине, и даже ничто так не ясно, как это, но только для женщины.

А ты женат, Карий? Я думаю — женат. Спроси у жены, она объяснит.

Нет, не спрашивай! Ни за что не спрашивай! Обещаешь? Пожалуйста! Я попробую это сказать сама.

Недавно я перебирала свои архивы, и, поверь, не так уж редко я это делаю. Наткнулась на твои письма, и рука задержалась на них. Я задумалась: перечитать?— да нет, помню как-будто! Помню, что любил, я мучила, знала, что мучаю, но успокаивалась тем, что делаю это без удовольствия. Но я как-то машинально достала из конвертов твои письма, которые не перечитывала с тех самых пор, как получила их (и не отвечала!).

Мой Карий, что же это? Что это было? Что стало? В какую броню надо было облачиться, чтобы не обжечься твоим огнем! Какой силы пожар бушевал тогда, если огонь вырвался из конверта сейчас, через столько лет!

Карий, мой Карий!

    Я пишу тебе опаленная.

Карий! Я живу на пепелище собственной жизни.

           Сгорело все - кроме огня, который не сгорает,— кроме тебя, Карий, мой родной, мой единственный...»

—Что скажешь?— спросил ты.    

—Манерно и безвкусно.

—Ты думаешь?

—Слушай, а почему ты отметаешь гипотезу розыгрыша?

—Я знаю только одного человека, способного на такую мистификацию,— покосился ты на меня,— но извини, и тебе не подделать женскую руку. Я узнаю женские письма безошибочно.

—А почему ты отвергаешь возможность женской мистификации?

—Ну,— сказал ты раздумчиво,— видишь ли, женщины всегда сохраняют отвратительную серьезность. Они никогда не принимают шутливого флирта. Всякий гиперболический комплимент принимается ими как проявление глубинных чувств автора высказывания. Они могут коварно предавать, лгать, жестоко мстить, но шутить? Нет, я в это не верю.

—Пожалуй,— согласился я.— А ты узнаешь что-либо, о чем говорится в письме?

—Что-то смутное. Какие-то намеки. Нет, ничего определенного. Мало ли, какие письма я писал женщинам. У меня богатое эпистолярное наследие. Хорошо, никому не придет в голову его опубликовать.

—Отчего же? Письма Моцарта кузине очаровательны.

—Нет, такой инфантильной порнографии в моих письмах, слава Богу, нет...

Ну, в общем мы так ничего и не смогли понять. Договорились, что после концерта встретимся у тебя в артистической, и я ушел.

Свидание у меня было назначено в тех самых трех парках, что недалеко от твоего дома. Я пришел туда задолго до назначенного срока. Прошел в китайскую часть, посидел в пагоде над водой, помедитировал.

Когда я поднял глаза, поднял потому, что почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд, я сразу увидел ее. Она тоже сидела в пагоде, хотя до назначенного времени было еще долго, да и условились мы в другом месте. Тасенька подошла ко мне, как-то застенчиво улыбаясь. Ни следа вчерашней раскованности.                        

—Я должна извиниться перед вами.

             —Мы, кажется, уже были на ты.

—Сегодня это будет по твоей инициативе... Так я прошу простить меня не только за вчерашний театр, но и за то, что еще вчера не позвонила тебе.

—В телефонной книге нет моего телефона.

—Он есть в  моей записной книжке, вот смотри: Виктор Бейлис — позвонить в первый же день. Я не могла знать, что в первый же день тебя встречу в трамвае.

Я ничего не понимал, и это ее забавляло. Выяснилось, что телефон дал ей с просьбой позвонить мой близкий друг Саша Якубович и что она не только читала мои книги, но и сразу узнала меня в трамвае, потому что много раз видела на фотографиях у общих друзей.

—Значит наш вчерашний разговор...

—Лишь попытка шутливого флирта,—улыбнулась она,—а ты думал, что я действительно дам тебе тотчас, прямо в трамвае?—давешним разбитным тоном добавила.

Вот, друг, прекрасное дополнение к нашему утреннему разговору о женском поведении,— подумал я. И мне почему-то стало так легко и весело, будто сняли с души моей тяжкое бремя, которое я тащил вот уже скоро сутки, со времени нашей встречи и в предвкушении по неясной причине трудного для меня свидания.

Но облегчение было недолгим. Что-то не складывалось. Я спросил с подозрением:

—Ты замужем?

—Да,— ответила она ровным голосом.

И тогда я, уверенно утверждая, задал вопрос:

—Но ты разводишься? 

 Тасенька посмотрела на меня с интересом и подтвердила мою догадку.

—Почему ты спрашиваешь?

—Видишь ли, меня давно занимают некоторые странности или, если хочешь, закономерности поведения разводящихся женщин. И я только сейчас понял, что меня все время нашего знакомства беспокоило. А ведь я мог бы сообразить еще давеча — стиль разговора, который ты выбрала при нашей первой встрече, в каком то смысле, образец речи женщины в период бракоразводного процесса. Наш диалог можно включить в хрестоматию текстов, производимых женщинами, покидающими своих мужей. Спадают некие невидимые преграды, и нет таких слов, которые могли бы хоть как-то осквернить нежные уста,

—Как филологу мне это любопытно,— сказала Тасенька немного устало,— но сейчас это слишком близкое и личное. А ты бы мог составить хрестоматию, о которой говорил?

—Вероятно,—ответил я с некоторым сомнением.— А можно спросить: я знаком с твоим мужем?

Немного поколебавшись, она решилась:

—Да, это Саша Якубович.

—Вот оно что! Когда же вы поженились?                                           

—Три года тому.

—После моего отъезда? Саша не говорил мне, что собирается жениться.

—Да, это произошло в одночасье. Нас познакомила Ирина Леонидовна Багратиони-Мухранели, и через неделю после этого он уговорил меня пойти в ЗАГС.

—Узнаю сашину стремительность. Кстати, я тоже познакомился с Сашей в тифлисской квартире Ирины Леонидовны лет двадцать пять назад.

—Расскажи, пожалуйста,—попросила Тасенька.

—Я был в Тбилиси, когда, по выражению грузин, "весь город" говорил о случившемся. Как я потом понял, "весь город" — не фигуральное выражение. Например, таксист, везший меня из аэропорта, поинтересовался не адресом, по которому следовало ехать, а тем, к кому я приехал. Я отвечал с раздражением, полагая, что ему нет до этого никакого дела, но, поскольку сам он мне очень понравился и мы разговорились, я упомянул, что буду жить в доме Мухранели. — У Леонида Давыдовича?— немедленно спросил шофер (снисходя к российским обычаям, он назвал соотечественника по имени-отчеству). Я удивился, но такова уж моя обожаемая Грузия — все всех знают, и все всем родня. Подъехав к дому, я стал расплачиваться, но таксист выбросил деньги из окошка со словами: "С гостей не берем".

Тогда-то я и познакомился с Сашей, в первый же день. Он гениально играл на гитаре, пел по-французски песни Жоржа Брассенса и, запрокинув голову, читал свои прекрасные переводы из грузинских поэтов. В Тбилиси его буквально носили на руках.

Там же я познакомился и со страннейшим человеком, обладавшим небывалым для Грузии именем —Серго Филомикадзе.О происхождении этой фамилии спорили крупнейшие картвелисты, так и не сумев придти к соглашению. Сам Серго рассказывал романтические предания о своих

прапрадедах, намекая на некие таинственные обстоятельства, требовавшие скрыть подлинное имя предка, которое ему, Серго, с достоверностью ведомо и будет в свое время сообщено его детям.

Простые люди называли его без затей: Философ-камикадзе. Его ужасно злило это прозвище, и, когда любимец города Саша Якубович во хмелю и, кажется, даже случайно назвал его так, Серго, хладнокровно дождавшись любимой сашиной позы (тот читал стихи, стоя в дверном проеме и засунув пальцы в дверную щель), резко потянул дверь на себя. Трудно сказать, что было громче: сашин вопль или треск его пальцев.

Тогда-то И.Л. Мухранели и осенило. Она предложила остроумнейшую гипотезу, которая объясняла не только фамилию Серго Филомикадзе, но также и его дичайший поступок. Я горячий сторонник этой гипотезы, но, сколько я знаю, она до сих пор не опубликована, а между тем, она затрагивает такие глубочайшие пласты русско-грузинских культурных связей, что я не могу сейчас без разрешения Ирины Леонидовны говорить об этом.

Вот таково было начало нашего знакомства с Сашей, которое уже потом, в Москве, перешло в теснейшую дружбу.

—Я ничего этого не знала. При мне Саша никогда не играл на гитаре. В Грузию мы вместе так и не съездили, хотя Саша много раз порывался туда, и я видела слезы на его глазах, когда он смотрел по телевизору печальные сообщения из Тбилиси...

Поговорив таким образом, мы с Тасенькой сняли тяжелый для нас обоих налет эротики с наших отношений и вздохнули облегченно, склонные более к дружественной доверительности, чем к флирту.

Женщины нередко делали меня своим конфидентом, и, если это не было осложнено для меня тяжелой личной неудачей, то есть если конфиденцию не предлагали мне взамен любви, то я с удовольствием и благодарностью принимал на себя эту  миссию.

Похоже, что я вновь должен был выступить в роли доверенного лица. Но Тасенька   лишь сдержанно и скупо проинформировала меня, что ее новая любовь живет здесь, во Франкфурте, и что от нынешнего ее визита зависит, переедет ли она в Германию или связь оборвется навсегда. Сказать, немец ли ее любовник или же эмигрант, она не захотела.

—Все равно в скором времени ты будешь либо иметь меня в числе своих близких здешних друзей, либо станешь передавать приветы в Москву.

—Ну, хорошо,—сказал я,—а где ты остановилась?

Она улыбнулась и несколько мгновений загадочно помедлила.

—У Риммы

Так. Еще один сюрприз.

—Откуда ты знаешь Римму?

—Да ведь мы вместе учились в школе.           

—Постой, но ведь Римма старше.

—Ошибаешься: на год моложе. Я как-то сильно болела и немного отстала, так что два раза была в девятом классе. Вот во втором-то девятом мы и сошлись. Были подружки-соперницы. Претендовали на внимание испанского мальчика Альберто, учившегося в параллельном классе. Римма была удачливее меня — испанец явно отдавал ей предпочтение. Потом, уже в десятом классе в ее жизни появился Алик — она всегда любила мужчин старше себя — и Альберто получил сногсшибательно быструю отставку, как если бы Римма была испанка, а он несмелый мечтатель. Убитый горем, Альберто вскоре уехал в Испанию и поселился в Саламанке. Кажется, Римме удалось втайне от Алика повидаться с Альберто во время прошлогодней ее поездки в Мадрид. В Саламанку она, к своему огорчению не попала, но Альберто специально приехал в столицу, чтобы увидеть свою первую любовь.

—Боже, сколько новой информации!

—Это еще не все. Дело в том, что с Аликом Римма познакомилась в моем доме — он был приятелем моего отца, под укоризненные взгляды которого и зачинался этот роман. С нахрапистостью лихого опытного гусара, с одной стороны, и с ранней женской безудержностью — с другой. Тебе надо было видеть Римму в то время, она...

—Умоляю, на сегодня сюрпризов достаточно. Мне бы как-то переварить услышанное. Пощади!

—Ну, ладно, на прощанье все-таки один крохотный и не неприятный сюрпризик. Мы завтра увидимся в концерте.

—А, ты тоже идешь Это действительно приятно.Тогда — bis bald!

—До встречи!

Перед тем, как перейти к заказанному тобою описанию вечера, я должен еще рассказать об одной полумистической встрече.

 

            Я зашел в овощную лавку. Ко мне сразу же (мы были одни) подошел коренастый и, по-моему, очень симпатичный человек с белоснежной бородой. (Мое осторожное "по-моему" разъяснится из дальнейшего). Поинтересовавшись моими пожеланиями, он сам стал накладывать для меня фрукты, и я отметил, что он кладет не все подряд, но отбирает самое лучшее. Положив пакет на весы, продавец посмотрел на меня длительным и словно бы вопрошающим взглядом.

—Это все, спасибо,—подтвердил я.

—Я не об этом,—начал он.— Разве вы ничего не заметили?

—Конечно, заметил: вы положили мне  самое отборное. Он слегка поморщился, помедлил и попросил:

—Посмотрите на меня внимательно.

Я, вздрогнув от предвкушения некоего таинственного происшествия, стал неторопливо и в упор рассматривать собеседника. Седая борода — лишь первое впечатление незаинтересованного прохожего. На голове у него была небольшая феска, щеки — румяного молодого человека — составляли красивый контраст стариковской бороде, глаза — свежие, серо-зеленые, глубокие — светились мудростью, большие черные зрачки сверкали несдерживаемым огнем.

—Ты понял? Понял? — нетерпеливо восклицал старик.

Я смутился. Какое-то не вполне ясное чувство шевелилось во мне. Как-будто разгадка вот-вот придет на ум, и язык сам повернется, чтобы произнести нужные слова, но губы онемели и не разжимались. Я сумел только беспомощно пожать плечами.

—Разве ты не видишь,— почти гневно сказал лавочник,— что у нас с тобой одно и то же лицо?

—Вот оно что,— неуверенно и как бы не до конца осознав, подумал я и стал вглядываться в человека, стоявшего прямо напротив меня на расстоянии вытянутой руки, так, как если бы передо мной было зеркало, то есть не отводя глаз, но и так, как я никогда не смотрел бы в зеркало.

Я не знаю, был ли этот человек моей копией. Во всяком случае сам бы я никогда, до этого не додумался. Но меня повергали в трепет   возможность такого предположения и убежденность, с которой это предположение было высказано.

—Я — это ты, мы — одно,— сказал старик.

—Я — еврей, родился в России,— сообщил я.

—Я из Турции,— ничуть не переменившись, ответил лавочник. Поразмыслив немного, он произнес

—Я знаю, что евреи очень крепки в своей вере.

—К сожалению, не могу этого сказать про себя,— вздохнул я.

—Тогда почему бы не попробовать ислам?— немедленно предложил старик, впрочем, не слишком рассчитывая на мое быстрое обращение,

—Я не могу принять ни одно из вероисповеданий по той причине, что почти буквально верю в истинность всех религий на свете,— сложил я сентенцию и замолчал, чувствуя, что на дальнейшие разъяснения не хватит ни моего, ни его немецкого.

Но он и не ждал продолжения. Не улыбаясь он шагнул ко мне и молча обнял...Потом я много раз искал эту овощную лавку, но то ли не сумел разыскать, то ли старик в ней больше не появлялся...

Вот, кажется, и все, что произошло накануне того вечера, который ты по какой-то прихоти просил описать. Я старался ничего не опускать. Предстоит только рассказать о самом вечере, в который, собственно говоря, ничего не случилось, кроме того, что несколько эмигрантов собрались вместе для того, чтобы послушать музыку и пообщаться, послушать рассказы только что приехавшей в гости москвички.

Все уже стояли у входа в Alte Oper и весело смотрели, как я подхожу. Вместо приветствия я сказал, как если бы только что вспомнил:

—Ты. помнишь, Алик, говорил...— и задумался, словно бы восстанавливая в памяти точный текст.

—Что?—спросил Алик.

И тогда я, уже декламируя, произнес

Ты, помнишь, Алик, говорил:

Средь бурь гражданских и тревоги

Я поздно встал и на дороге

Застигнут ночью Риммы был.

 

—Неужели Алик об этом рассказывает?— спросила Римма,

           —На кажлом шагу, всем и каждому,— с беспощадной свирепостью отбрил я.

—Алик?— грозно сказала Римма.

—Пуня, ну ты же знаешь,—испугался Алик.

—Ты рассказываешь о нашей первой ночи?— глубоким контральто взрыднула Римма.

—Да-да,—поспешил я с ответом,— я знаю все во всех подробностях.

—Что же тебе известно?

—Не знаю, могу ли я при Тасеньке?

—Говори немедленно.

—Это чистейшая беспримесная лирика. Алик был очень одинок и несчастен. В этот период его жизни у него даже не было женщины для тела. А когда он встретил тебя, Римма, он даже не поверил, что так бывает, потому что ты заполнила всю его душу. И тогда вы легли спать.

—Это все? Я спрашиваю, Алик: это все?

—А что, было еще что-нибудь? — поинтересовался я.

—О-о-о— загадочно протянула Тасенька.

Все повернулись к ней.

—Есть ведь еще одна сторона...

—Пуня?—встревожился Алик.

—Ладно, кончайте валять дурака,— сказала Римма миролюбиво,— давайте лучше я вам расскажу, как я на днях сострила. "После того, как закрыли дело Бейлиса, его тело перенесли во Франкфурт"... Ну, как?

—Да, Пуня, это гениально,— восхитился Алик.

 Все весело с этим согласились.

—А что мы сегодня слушаем?— спросила Тасенька.—Имя композитора мне ничего не гооворит.

—Сегодня будет Концерт для альта и виолончели с оркестром.Sigmund Schlagfuchs. Doppelkonzert für Viola und Cello in h-moll, Op.113

 Автор—немецкий репатриант из России. Живет в Берлине. Сравнительно молодой человек.

—Ну, пойдемте?

—Пошли.

И мы вошли в зал и уселись по своим местам...

Дальнейшее представляет собой автонаблюдение за "речевым поведением", по слову А.К. Жолковского, слушателя музыки.

Оркестр как будто разбросал вокруг себя случайный набор созвучий, которые лишь очень неохотно и не сразу стали собираться в подобие единства, подчиненное какой-то единой воле.

Фагот резко провозгласил нечто весьма саркастическое, и эта тема с готовностью была поддержана всем оркестром. Потом из этой темы возникла вкрадчивая осторожная партия унисонных первых скрипок, поддержанная назойливым басовым аккомпанементом, который постепенно повышался в тоне, вытесняя собою скрипки.

Прежде, чем он превратился в лейтмотив, я узнал этот ход:

си-бемоль — ля — до — си!

Как он непреложен и убедителен! Как неопровержим и всесилен! Он ликует и побеждает! Но почему так томительно? Он подавляет. Но при всем том не хочется, чтобы это кончалось. Напротив, хочется вдуматься, рассмотреть, вопросить!..

Но тут вступает альт. Вступает резко, язвительно, иронично, превышая своей выразительностью вступительный сарказм оркестра.

Несколько отрешенно и, я бы сказал, бесчувственно отвечает виолончель, как бы не замечая нападок альта.

Виолончель и альт говорят о своем, не находя общей темы, но альт агрессивен и пытается добиться внимания виолончели или хогя бы вывести ее из меланхолического настроения.

Не придя к согласию, оба инструмента разом обрывают звучание, и дирижер вскидывает руки для знака tutti, но застывает в этом жесте,  и оркестр вызывающе молчит. Это конец первой части.

Вторая часгь началась с глухого, без нарастания звучности, рокота, а вернее,  шепота нескольких барабанов, которые расположились в разных местах оркестра и, разделенные пространством и паузами, вторили друг другу.   Возникло трио флейты, гобоя и кларнета, звучание которых нарочито имитировало самые примитивные дудочки. Какие-то волны проходили по оркестру,  по разным его группам: скрипки, духовые, басы...

 

 

 

Волны сгущались и производили сильнейшее напряжение, которое разрядилось грубым выкриком тубы.

После небольшой паузы, вызванной репликой тубы, вступила расстерянная виолончель. Она эскизно попробовала несколько тем первой части, пока не дошла до саркастической реплики альта, которую повторила, несколько сместив акценты, очень задумчиво.

И сразу же зазвучал альт, но не с давешней резкостью, а пластично, гибко и...нежно.

На нежность виолончель откликнулась мгновенно, и не прерываемый оркестром длился дуэт, в котором вначале опять словно бы померещилось хорошо знакомое, а потом отчетливо узнаваемое — Чайковский:“Нет, милый друг, то песни соловьиной ты испугался" — "То не соловей".

Достигнув кульминации, лирический дуэт оборвался, не договорив цитаты из Чайковского, и опять зарокотали, зашептали барабаны, предвещая что-то нелепое, но вполне зловещее...

Третья часть началась легко и светло. Прозрачные, радостные гармонии, лишенные диссонансов, пронизывали весь состав оркестра.

Но альт и виолончель больше не сходились в дуэтах. Они произносили сольные партии, они вспоминали реплики друг друга, но в открытый диалог не вступали. Всюду сольные куски каждого из инструментов отъединялись один от другого оркестром, и все яснее становилась тема тоски и одиночества, проводимая виолончелью.

Альт все чаще затихал, и последнее его соло было умиранием.

Оркестр рассыпал разрозненные звучания, и над паузой нависла фермата...

Вот все, что я могу сказать о программе этого вечера. Там исполнялись и знакомые вещи: "Болеро" Равеля, что-то еще, неважно...

Тасенька говорила о компилятивности нового сочинения, Римме и Алику понравилось, я промолчал, но предложил всем вместе пойти к тебе в артистическую: поздравить одного из солистов (альт был нам незнаком).

Ты обрадовался, расспрашивал о впечатлениях, быстро переоделся и мы все вышли на площадь перед Alte Oper. Был чудный вечер. Ты был доволен концертом, благодушествовал и балагурил. Всем, кажется, было хорошо.

Ты сказал: "А почему бы тебе не описать сегодняшний день, вот этот концерт — чем не сюжет?" Я согласился— верно: чем не сюжет. Ты спросил:"Так напишешь?" Я что-то промычал.

Но вот написал. И собственно здесь надо бы и закончить — вечер описан. Да вот описан ли круг, которым я ограничить захотел?

 

Вне круга остались:

Тасенькин отъезд в Москву для сбора вещей и переезда в Германию;

Мои догадки о тасенькиных связях во Франкфурте;

Тасенькина внезапная смерть в сентябре,  за неделю до вылета из Москвы;

Трагическая гибель Саши Якубовича от шальной пули в Грузии;

И т.д., и т.д., и т.д...

Вместо круга получилась хорошо заштрихованная точка. Точка,  годная лишь на то, чтобы, выбрав нужный раствор циркуля, поставить его ножку острием в эту жирную отметину и теперь уж по-настоящему описать круг.

Ну, что ж, за дело! Берем циркуль, находим острием точку...

—Как больно...больно... нет сил.

Все,  что я могу теперь — ясно осознавая,  что это окончательно уничтожит написанное,.— привести стихи,  непрестанно звучавшие во мне, пока я пытался выполнить твой заказ. Вот они, всем известные:

Парки бабье лепетанье,

Спящей ночи трепетанье,

Жизни мышья беготня...