Все записи
16:59  /  4.05.13

1210просмотров

Курпарк. Рассказ о русской мистике и немецкой философии

+T -
Поделиться:

 

           Либерман закончил телефонный разговор, и к нему сразу же подошел Бэр и требовательно заглянул в глаза.

          -   Любопытствуешь? – умилился Либерман. – Ну, да, тебя это, конечно, тоже касается: мы едем отдыхать. Это недалеко – километров 250 – 300 отсюда. Тебе там будет хорошо.

          Бэр покрутил шеей и несколько раз приподнял уши, осваивая информацию. Он всегда принимал участие в семейных советах и настаивал на том, чтобы его точно оповещали о том, что происходит или замышляется. Повернув голову в сторону двери, пес спросил:

          -    А Мирра уже знает?

          -    Конечно, Бэрушка, она в курсе. Мы со всеми обо всем договорились.

          Либерман потрепал Бэра по холке, как похлопал бы сына по плечу. Он уже привык к мысли, что детей в их семье не будет.

          Много лет назад, еще в Советском Союзе, когда Натан встретился и сошелся с Миррой, оба словно сошли с ума от собственной пылкости. В минуты близости оба закрывали глаза, потому что не могли справиться  с пошатнувшимися стенами и потолком, пускавшимся вприсядку, в то время как за закрытыми веками вначале включался огнемет, извергавший медленно опадающее пламя, на месте которого так же замедленно разворачивались перья огромного розового психоделического бутона. Одновременно разлепляя веки, они сколько-то мгновений не различали друг друга, потому что все еще созерцали продолжавший перед ними разворачиваться диковинный цветок их любви. Совместными усилиями они сумели словесно описать свои «коллективные» галллюцинации, и никто из них не мог с уверенностью сказать, видел ли он сам этот цветок или его образ навязан партнером.

          Все это накрепко сцепило их друг с другом, и оба хотели, чтобы их радость материализовалась, чтобы в доме были похожие на них самих дети, они прикидывали, как будут подкладывать ладони под нежные попки. Года через два после женитьбы, супруги Либерман обратились к врачам, и те в результате разнообразнейших исследований пришли к выводу, что семя, имеющееся у Натана в избытке (оно вскипало по нескольку раз за день и бурно требовало выхода), - мертво. Ни Мирра, не предполагавшая до замужества, что ее супружеские долги окажутся так велики, ни Натан не могли поверить, что такая очевидная избыточность, такой напор, могут оказаться неживыми, точней – бесплодными. Они еще года два помыкались, прежде чем окончательно убедились, что неутихающая радость физической близости не принесет им умиротворяющих плодов. А когда им предложили пробирку и Натан, поразмыслив, согласился, Мирра решительно отвергла «чужое семя» и вдруг выпалила:

          -    Едем в Германию, там медицина, верно, что-нибудь уже придумала.

          -    Ты с ума сошла! - вскинулся Либерман и сразу затих. -  А ты сможешь там? – тихо спросил он затем.

          -  Fremd  bin  ich  eingezogen, fremd ziehe ich wieder aus, - грустно спела Мирра строчку из «Зимнего пути» Шуберта.

          -    Да, да, - прошептал Натан, - чужим пришел я сюда, чужим и ухожу. Это так, так. Ты права.

         

          Но... как чужими (и бесплодными) пришли они в Германию, так  чужими (и неплодными) и остались. Немецкая медицина предложила им ... пробирку.

 

          Натан Либерман, получая немецкий паспорт, настоял, чтобы его имя было записано не так, как оно транскрибировалось в русских документах на выезд, и чтобы фамилия заканчивалась двойным эн. Короче, теперь он был Nathan Liebermann (Nathan, der Weise, - говорили его немецкие приятели). Знатоки истории понимали, конечно, что фамилия еврейская, но это было наруку: в Германии, как и в России, люди любят обращаться к еврейским врачам и адвокатам, а Натан очень быстро сумел подтвердить свой диплом дантиста и, неплохо владея немецким языком, сразу же получил широкую клиентуру не только в эмигрантской среде. Он и жену свою сумел приспособить ассистентом у себя в кабинете. Купили небольшой домик, завели собаку – коричневую и мохнатую, назвали Бэр (Медведь). Натан полюбил слово gemütlich (уютно) и теперь часто произносил его и дома и на работе.

          -    Nur immer gemütlich! – говорил он пациентам, если видел, что они склонны к беспокойству.

          Он также с удовольствием рассуждал о том, что уют – чисто германское понятие –  и что по-настоящему это слово доступно только для немецкого менталитета и ни в одной стране Европы или Америки его не способны воспринять адекватно.

          Работы было много, но она приносила неплохой доход, и Натан никогда не жалел денег на то, чтобы хорошенько отдохнуть и развлечься во время короткого отпуска. Он заранее интересовался, в каких местах принимают постояльцев с домашними животными, и все трое, то есть Натан, Мирра и Бэр – семейство Liebermann – уже побывали на всех морях и океанах. Они посетили Таиланд и Доминиканскую Республику, Ибицу и Крит, Израиль и Сингапур. Всюду было великолепно и роскошно. Но ... роскошь – не уют, а Натан хотел на этот раз отдохнуть без блеска, но сохраняя ту Gemütlichkeit, с которой он обустроил свой дом.

          Предприняв тщательные расспросы, Натан остановил свой выбор на небольшом курортном местечке Bad W., где, как он выяснил, были целебные воды, холмы, смешанные леса и озеро  в каком-нибудь десятке километров от окраины. Сговорившись заранее с Дианой, хозяйкой сдававшегося домика с зеленым участком на той самой последней окраине, которая как раз и была ближе всего к озеру, Либерман(н) привез  на  новеньком фольксвагене все свое семейство – отдыхать!

-         Ach du, meine Güte, - сказала хозяйка, - wie heißt der Hund? (Боже, как мило! Как зовут пса?)

          -   Er heißt Bär (Его зовут Бэр), - поспешила ответить Мирра: у нее было более понятное произношение, а если бы отвечал Натан, то хозяйка наверняка стала бы переспрашивать, приняв Bär за Beer (ягода), что никак либермановскому псу не подходило.

          -  Медведь, как мило!  - одобрила хозяйка и, слегка засмущавшись, задала вопрос:

          - Вы ведь, как я слышу по выговору, из России, для вас медведи привычны, а у нас эти животные повывелись и собак так не называют. Впрочем, говорят, в прошлом году кто-то спугнул в малиннике медведя: я слышала медведи понемногу возвращаются в Германию.

          - Пойдем, собаченька (Hündchen), я познакомлю тебя с Робертом.

 

          Все ожидали, что сейчас им представят хозяина, но Робертом оказался мохнатый той же окраски, что и Бэр, кролик. Он сидел в клетке, приподнятой на метр от земли, и поочередно приподнимал кверху то левую, то правую ноздрю. Бэр в ту же секунду, как увидел Роберта, стал перед ним на задние лапы и просунул в отверстие клетки нос, вероятно, чтобы понять, к чему там кролик принюхивается.

          -     Бэр! – предостерег Натан, но хозяйка успокоивающе улыбнулась:

           -     Я думаю, они подружатся.

          Бэр, видимо, сумел понять то, что и пытался выяснить, но почему-то два раза тревожно взвизгнул, а Роберт перестал гримасничать, но вовсе не от испуга: приближение Бэра к его жилищу скорее умиротворило его: если вначале он почему-то крутил носом, то теперь по какой-то причине перестал.

          -    Das Tier an sich (Животное-в-себе), - подумал Liebermann.

          Рядом с домом стоял старый во многих местах прохудившийся амбар, явно принадлежавший хозяйке, хотя, как впоследствии выяснилось, никто из домашних сельским хозяйством не занимался – все работали или учились в городе. Впрочем, к дому примыкали многочисленные поля – «желтеющие нивы», как умильно назвал их  Натан, - и амбар могли сдавать под уборочные машины, да так, скорей всего, и было. Поля не были бескрайними, ибо со всех сторон ограничивались холмами, поросшими лесом, или же просто лесами, и Либерманы с удовольствием предвкушали упоительные прогулки – через поле в лес! Внутри дома тоже было, как и мечталось, незатейливо, но удобно, все необходимое под рукой, чистая ванная с цветочными отдушками. Словом, gemütlich!

          Быстренько распаковав чемоданы, все семейство отправилось для начального знакомства в курпарк, самый, как указывалось в табличке при входе, большой курпарк в Европе – с целебными источниками, прудами, лебедями и т. п. По дороге Натан говорил Мирре о том, что город меняется в зависимости от того, кто в него приезжает, от того, о чем люди думают и чего хотят. Один и тот же воздух может быть целебен для одних и враждебен другим, даже если у них сходные недуги. Более того, упорные мысли приезжих сгущаются где-то, например, между деревьев курпарка, и приходят потом в голову, как свои, людям, совершенно не причастным к их рождению.

          -  Представь себе, даже похоть какого-нибудь безусого школяра может вдруг возбудить недужного старика, приковылявшего сюда, чтобы попить лечебной водички из бювета, - говорил Натан. – Я уверен, мы понравимся этому курорту, мы ведь милые, правда, Бэрушка? Да, Миррочка?

          -  Ох, Натан, я тебя умоляю, не валяй уже дурака, - также дурачась, почему-то с еврейским акцентом сказала Мирра.

          Пес разделял веселый настрой остальных членов семьи, но сохранял достоинство и величавость.

          Едва войдя в парк, Натан чуть не захлебнулся:

          -    А это что за красная жопа?

          -    Где? Где? – заинтересовалась Мирра.

          -    Да вот же, справа от аллеи. Давай подойдем поближе.

          То, что удалось разглядеть Мирре, действительно было похоже на здоровущую задницу совершенно кирпичного цвета. Оказалось, что здесь поставлена скульптура, название которой было закреплено в надписи на подножной плите, и звалась статуя „Die Rote Dame“ (Красная дама). Вся она была карминная, за исключением лобкового треугольника – тот, как и следовало ожидать, потребовал черной краски. Правая рука красной дамы выдвинута немного вперед и сложена лодочкой, словно бы красножопая просит дать ей что-то. И впрямь, в протянутую руку ей положили ... нет, не камень, противу того, что подсказывают русские стихи, но свежесорванные полевые цветы.

          -    Трогательно, - сказал Натан и похлопал девушку по ягодицам.

          - Наташка, веди себя прилично в европейском курпарке,- слегка взревновала Мирра: она называла мужа Наташкой, когда чем-то была недовольна, зная, что ему не нравится это имечко.

          Бэр на всех троих глядел иронически и своих чувств по отношению к Красной Даме не выказывал. Зато у гостей курорта дама пользовалась очевидным успехом, судя по тому, сколько туристов попытались приобнять статую, позируя для фотографии на память. Несколько десятков таких открыточек было выставлено в витрине располагавшегося тут же неподалеку фотоателье. И нельзя не отметить, что никто никаких скабрезных жестов себе не позволил (сравни для примера измусоленную сиську Джульетты в Вероне).

          -    Клянусь, это он! - вскричал вдруг Натан.

          -    Кто – он? – удивилась Мирра.

          -    Ну, тот, что положил ей цветы.

          -    Где?

          -    Вот, на фотографии.

          Натан показал на карточку, где коротышка в шортиках стоял на принесенной с собой табуретке, чтобы оказаться вровень с партнершей. Очки, вдумчивый взгляд, полная серьезность и значительность момента.

          -    Почему ты так уверен, что это он?

          -    Потому что этот ее любит. По-настоящему. Посмотри, это же ясно.

          Мирра еще раз взглянула – и согласилась.

         

          Впечатлений уже было много, а прогулка ведь только начиналась. Вот пруд с пятью неправдоподобно розовыми фламинго. Они дремлют, стоя на одной ноге, но кажется почему-то что их поза выражает застывший экстаз. Один из них вдруг возвращается к действию и, продолжая стоять на одной ноге, изгибает шею и клювом проводит круг по воде, принимая за центр самого себя.

          -  Смотри он изображает артиста Ярмольника, показывающего циркуль,- восхитился Натан.

          -   Похоже, - развеселилась и Мирра.

          Другие фламинго пытались сыграть входящих в штопор змей, но делали это даже более убедительно, чем мог бы Ярмольник, а потому и не смешно, а только похоже. Вообще своим выступлением они скорее отрабатывали еду, которую им не приходилось добывать, потому что рыбу им приносили, а не запускали в пруд.

          Натан предположил, что рыбу здесь не разводят, чтобы туристы не отлавливали ее, отбирая у птиц, но жена подняла его насмех.

          -  Ты видел хоть одного немца, сорвавшего на общественной клумбе цветок, или переходящего дорогу на красный цвет, или едущего в метро, где билетов не проверяют, - зайцем?

          Натан засмущался - настолько невпопад он высказал свое до крайности нелепое предположение - и поспешил к следующему озерцу, где тоже что-то розовело, точь-в-точь того же оттенка, что и фламинго, но это оказались особого сорта  лотосы.

          -   Вот видишь, разве же кто-нибудь позволит себе оборвать эти лотосы, которые, в сущности, так доступны,- продолжала назидать жена, но вдруг осеклась, увидев сосредоточенный взгляд супруга.

          -  Ты что? – испуганно спросила она, уже понимая в чем дело, и тоже молча стала глядеть на розовоперые лотосы, потому что это и были – один к одному...

 

          -   Ладно, довольно, - резко оборвал Натан, - пойдем лучше в луга или вот пшеничное поле, пошли?

           Они побрели вдоль межи, и золотая радость волнами накачивала воздух в грудную клетку – так что Либерман раскинул руки, обнимая все, что мог охватить, и неожиданно для самого себя заголосил:

 

          Слышу пенье жаворóнка,

          Слышу трели со-о-ловья –

          Это русская сторонка,

          Это Ро- о- дина моя!

 

          -      Наташка, ты что? Что это с тобой?

          -     Не знаю сам. Должно быть, любовь к пространству я могу изъяснить только языком советской патриотической песни. Не мешай, пожалуйста.

          И он продолжал:

 

          Любимая, знакомая, широкая, зеленая...

          Эх, сколько мною пройдено, – и все вокруг мое!

 

          А еще было: « мы пойдем с тобой, разгуляемся» и про красну девицу и, наконец, «от колхозного вольного края мы привет свой тебе принесли», и что-то еще – Либерман оказался неистощим.

 

          Подымавшиеся к горлу пузырьки счастья и свободы требовали шипучести шампанского, и Либерманы, вернувшись домой, откупорили бутылку Asti spumante, оставленную Дианой в холодильние в качестве приветственного дара для новых постояльцев. Натан, глотнув вина, попытался продолжить свой патриотический концерт, но Мирра окоротила его указанием на поздний час. К тому же Бэр выказывал беспокойство, надо было собаку «выгулять», и Натан нехотя отправился с псом на вечернюю прогулку.

Они обошли вокруг дома и приблизились к амбару. Там горел свет и кто-то ходил. Дверь была отворена, и Натан не успел удержать Бэра, тот рванулся внутрь амбара. Либерман бросился вслед за ним, но замер на пороге: перед ним на задних лапах стоял медведь.

          - Бэр, назад! – закричал Натан, но было уже поздно. Пес уже вцепился в своего однофамильца, как будто хотел сорвать с него шкуру живьем.

          Но поединок оказался недолгим: ровно посредине живота шкура неожиданно раскрылась и из нее выступила совершенно нагая Диана.

          - Собаченька, - ласково сказала она,- ты ведь сразу меня узнала, да?

          - Не удивляйтесь, - обратилась она к Либерману, - такими дивными вечерами, как сегодня, я принимаю лунные ванны, а тут, раздеваясь, я припомнила наш с вами разговор о медведях и решила достать из вот этого сундука доставшуюся мне по наследству  от деда-охотника медвежью шкуру. Тут-то ваш пес меня и опознал... Вы на прогулку? Возьмете меня с собой? Я люблю на ночь подставить себя лунным лучам.

          И она взяла Натана под руку так, как если бы на ней было вечернее платье и туфли на высоких каблуках, в то время как она ступала по камешкам и еловым шишкам босая и голая. Диана направила прогулку в поле и по дороге увлеченно говорила, как ей нравятся русские, несмотря на то, что все говорят об их загадочности и непредсказуемости. Натан как-то удивительно быстро освоился с тем, что вынужден идти под руку, гм, с неодетой дамой, и с удивлением слушал ее речи, представлявшие собою смесь расхожих стереотипов и неожиданно глубоких взглядов.

          Для своих процедур Диана выбрала поле невысокой ржи, дойдя до которого, она выскользнула из-под руки Либермана, остановилась метрах в трех от него, раскинула светлые волосы по плечам и протянула руки вверх. Ее небольшая с крошечными сосками грудь приподнялась и стала совсем девической. Залитая луной, Диана была похожа на беломраморную статую, но она непрерывно волнообразно двигалась всем телом, сгибая руки в локтях и опять выпрямляя их.

          Натан с интересом, лишенным каких бы то ни было эротических обертонов, следил за лунным обрядом, но Бэр почему-то нервничал и желал немедленно вернуться домой: он несколько раз трогался было в обратный путь, но, видя, что хозяин не идет за ним, опять подходил к Либерману, ворчал и один раз даже слегка прикусил ему палец.

          - Да он вас просто ревнует,- рассмеялась Диана. – Ладно, пора, - оборвала она свой танец Селены, - сегодня был хороший контакт.

 

 

          - Что так долго? – спросила Мирра,- я едва не уснула.

          -  Просто к нам присоединилась хозяйка и увела нас в поля.

 

          И Либерман рассказал о ночном приключении. Жена только удивленно охнула.

          Они легли и долго, томительно любили друг друга, и Натан все не позволял Мирре отстраниться, пока она не воскликнула:

 

          - Что, насмотрелся порнушки?

 

          Оба удовлетворенно захохотали.

         

          Утром, когда Либерманы еще не собирались вылезать из-под одеяла и думали понежиться на уютном ложе,  они услышали возгласы Дианы. Можно было даже разобрать наиболее часто выкрикиваемые слова. Одно было немецкое: «Scheiße»(говно), другое почему-то итальянское – «Misterioso»(таинственно). Они расслышали даже целую фразу: «Bär hat meinen Kanninchen zerrisst!“

          - Бэрушка, что ты наделал? Ты задрал Роберта? Когда ты успел?

          Пес только обиженно отвернулся.

          -   Хотите, мы купим Вам другого кролика? – предложила Мирра, когда все Либерманы высыпали во двор.

          -  Помилуйте, какие глупости! Ох, эта широкая русская душа! Вы, должно быть, не поняли моих слов. Я не говорила, что пес по имени Бэр (Медведь, не так ли?) задрал кролика, я сказала, что медведь (ein Bär) растерзал моего Роберта. Что правда, так это то, что всюду, где появляются русские, начинают происходить самые загадочные истории и чудеса. Я, конечно, ни в чем не виню вас, но для этого есть только одно слово : «Misterioso» (Сказала так, словно бы это последнее слово принадлежало всецело русским). Вы ведь помните наш вчерашний разговор о том, что медведи возвращаются в нашу страну, и вот – двойное предзнаменование: «русские медведи» (не обижайтесь!) привозят с собой собаку по имени Медведь, мы говорим о том, что в прошлом году кто-то в малиннике встретился с настоящим медведем – и нате: зверь придушил кролика! Misterioso!

          -    Да-а, действительно, - произнес Натан, согласившись то ли с тем, что случай и впрямь таинственный, то ли с тем, что такие события происходят при невольном участии или попустительстве русских.

          Бэр задумался: он не знал, причислять ли себя к русским – все-таки его назвали Бэром, а не Мишкой, хотя причастность его ко всей этой истории была несомненной.

 

          - Прости меня, Бэр, пожалуйста, я ведь и впрямь заподозрил тебя - попросил Натан, когда сцена закончилась и Либерманы отправилсь на очередную прогулку в курпарк.

          -  Это я виновата, Бэрушка, как я могла подумать, что это ты, - повинилась и Мирра.

          Пес молчал и был задумчив, но было ясно, что по благородству своему простил бы и так, без извинений.

         

          Прогулку решили начать, отправляясь от «Червонной Дамы», как, не сговариваясь, прозвали ее Либерманы. Они хотели взглянуть, положили ли ей сегодня полевые цветы или же вчерашний букет вянет в ее протянутой руке.

          -   Вот он идет, - шепотом сказал Натан, приостановив движение к статуе.

 

          Все замерли, тем более, что подошли уже достаточно близко. Коротышка в тех же шортиках, что и на фотографии, с точно таким же, как и вчера, букетом направлялся к своей избраннице.

-         Liebe Anna, wartest du schon auf mich ? (Милая Анна, ты уже ждешь меня?) – вполголоса проговорил он, вынимая из ее руки увядшие цветы и заботливо заменяя их новыми.

-         Verstehst du, Anna, (Видишь ли, Анна) - продолжал он, также вполголоса, -  Welt ist nicht die bloße Ansammlung der vorhandenden abzählbaren, bekannten oder unbekannten Dinge. Welt ist aber auch nicht ein nur eingebildeter, zur Summe des Vorhandenen hinzu vorgestellter Rahmen. Welt weltet und ist seiender als das Greifbare und Vernehmbare, worin wir uns heimisch glauben. Welt ist nie ein Gegenstand, der von uns steht und angeschaut werden kann.

-         Ты понимаешь, что он говорит? – ошеломленно спросила Мирра.

-         Кажется, догадываюсь, - победительно провозгласил Натан.

-         Тогда можешь перевести? – не без ехидства попросила жена.

          (Автор разделяет недоверие Мирры к возможности воспроизведения этого текста на русском языке и, будучи не в состоянии передать мучительное косноязычие Натана в его потугах хотя бы приблизительно передать смысл сказанного многоумным очкариком, вынужден прибегнуть к переводу мастера этого дела, А. В. Михайлова. Русский – все-таки не вполне адекватный  - перевод гласит: «Мир не простое скопление наличествующих счетных и несчетных, знакомых и незнакомых вещей. Но мир – это и не воображаемая рамка, добавляемая к сумме всего наличествующего. Мир бытийствует, и в своем бытийствовании он бытийнее всего того осязаемого и внятного, что мы принимаем за родное себе. Мир никогда не бывает предметом, который стоит перед нами, который мы можем созерцать» .)

          -     Все равно не понимаю, - заупрямилась Мирра.

-     Погоди, - раздражился Натан и, обращаясь к коротышке, спросил:

-     Wer hat das gesagt? Кто это сказал?

-   Все, что я говорю, я произношу от своего имени, - торжественно провозгласил незнакомец

-     Тогда позвольте узнать Ваше имя, - учтиво попросил Либерман.

-     Меня зовут Йоханнес.

-   Но если это подлинно Ваши слова, то Вас следовало бы называть Мартином, ибо только ему в целом свете могло бы принадлежать сказанное.  Вы, стало быть, не Мартин Хайдеггер?

-     Я и не утверждал, что это мои слова, я лишь сказал, что в разговоре с моей Анной я все преподношу ей от своего лица. Ей так понятнее, ясно? Вас ведь Ваша жена тоже понимает лучше, чем Шопенгауэра, не так ли?

 

Натан помолчал, потом не без смущения задал еще один вопрос:

-     Я не спрашиваю Вас, отвечает ли Анна на Ваши слова, но находят ли в ней отклик Ваши чувства?

-     Полагаю, да, - уверенно и несколько заносчиво ответил Йоханнес.

-     Прошу прощения и до свидания, - откланялся Либерман.

-     Прощайте, - торопливо пробурчал не вполне приветливый коротышка, уже вновь полностью поглощенный своей подругой, протирая носовым платком еле заметное пятнышко возле левого соска.

-     Nur immer gemütlich, - уговаривал он ее.

-   Наташка, а это чьи слова? – ядовито спросила Мирра. – Можешь перевести?

-    Спокойствие, только спокойствие, - выписывал в воздухе хвостом Бэр, всегда всех пытавшийся помирить. – Мир ведь и вправду бытийствует или все-таки лучше сказать это по-немецки: «Welt weltet».

 

На этом все действительно помирились, однако во время еще долго продолжавшейся прогулки больше не разговаривали, обдумывая случившееся, но явно ни в чем не совпадая друг с другом, - каждый чувствовал это, и никто не пытался обсудить что-либо с остальными.

 

Утром Натан сказал, что в холодильнике пусто и надо сходить в магазин принести что-нибудь к завтраку. Бэр захотел пойти с ним, но Натан уверил, что быстренько сбегает туда и обратно: так будет скорее. Однако, когда он вернулся, у Мирры все же была причина поинтересоваться, почему его так долго не было. Либерман объяснил свою задержку тем, что все продукты в магазине лежат на самых неожиданных местах и надо освоиться в чужих краях, прежде чем начнешь понимать, где что находится.

Они позавтракали, выпили кофе с печеньем и пошли гулять, выбрав тот же начальный пункт, что и вчера. Проходя по улице, ведущей в курпарк, они уже чувствовали, что в городе что-то происходит или уже произошло. Какая-то грозовая сенсация была разлита в воздухе. Что-то звенело и дрожало, трепетало, как сердце на грани разрыва. Приблизившись к Червонной Даме, Либерманы увидели застывшего в каталепсии Йоханнеса с цветами в руке,- с цветами, которые он не донес до своей Анны.

-  Негодяй! – замороженными губами выталкивал он из себя, - посмотрите, что он сделал! Да как он посмел!

Либерманы проследили его взгляд. Своим оптическим прицелом он взял на мушку и уже не отпускал протянутую руку Анны, в которую на этот раз был положен великолепный огромный лотос цвета фламинго.

-     Вот видишь, - сказал Натан, - а ты говорила, что никто не сорвет...

-     И я, кажется, даже знаю, кто это сделал...

-     Смотри не ошибись, как с Бэром. Ну, и кто же по-твоему это сделал?

-     Уверена, что кто-то из наших бывших соотечественников.

-     Да, ты, пожалуй, права, - согласился Натан.

-     Какой ужас, - бормотал между тем Йоханнес, - она больше не любит меня, она окаменела, стала для меня камнем. Ach du, steinerne Anna! (Ах ты, каменная Анна!)

-     Забавно, - подумал Либерман, -  Гуан – Анна, Ганс – Анна. Каменная Анна! Немецкий вариант. Надо бы пригласить ее на прогулку, когда уйдет этот маленький филозóф.

А тот как раз и уползал из бытийствующего мира, который Йоханнес уже был не в состоянии ни осязать, ни принимать за родное себе.

-  Мирра, - попросил Натан, - девушка осталась одна, пригласи ее, пожалуйста, с нами на прогулку в лес.

-   Ты совсем оборзел, Натка, - возмутилась Мирра. – Ну, ладно, сейчас... Милочка, не хочешь ли с нами прогуляться?

-  Нет, - тотчас отозвалась Анна, - с вами не хочу, хочу только с Наташкой.

-   Что?! – взревела Мирра, - значит это все-таки ты, мерзавец, принес лотос!

-   Ну, я, я! – признался Натан. – Но ты ведь не выдашь меня?  Ай, смотри, что она делает! Ах ты, красножопая!

Червонная Дама медленно сжимала ладонь, в которой, как снятая с головы Анны корона, торжественно покоился царственный лотос. Через минуту от лотоса осталась растекшаяся по земле кашица.

-    Ну и дура, - выругался Либерман. – Пошли отсюда.

 

По дороге они еще встретили Йоханнеса. Тот потерял где-то очки и, взглядывая на всех троих поочередно воспаленными глазами, прошипел:

-   Я хотел вам сказать, что я вас ненавижу. Да, да, не только тебя (он погрозил Либерману кулаком), но всех, вас всех.

-    Ну, зачем же Вы так? – сказала Мирра и, шагнув к нему, обняла его, а он на мгновение прильнул к ее плечу и взвыл тихонечко, как собачонка, так, что даже Бэр вздрогнул и, подойдя к коротышке потерся о его ногу.

-  Пойдемте с нами, - предложила Мирра, но Йоханнес отрицательно затряс головой, развернулся и ушел.

-    Мир бытийствует, Йоханнес йоханнствует, - скаламбурил Либерман.

-  А тебе не кажется, что пора перестать натанствовать? – спросила Мирра.

-   Вот умру я, умру я, похоронють меня, - запел в ответ Натан. – Тогда и натанствовать больше никто не будеть, - добавил он, перейдя на мелодекламацию.

 

У порога дома они столкнулись с Дианой, которая тотчас спросила:

-    Вы слышали, какой скандал?

-    Скандал? Где?

-    В курпарке. Какой-то уголовник оборвал все лотосы в пруду. Сколько живу – никогда о таком не слышала. И как это бессмысленно! Зачем ему лотосы?

-    Я думаю, в том-то и дело, что низачем, - заметил Либерман несмело.

-  Нет, мне этого не постигнуть, - решительно отвергла объяснение хозяйка.

          -   Диана, - сказал Натан, - послушайте Диана, Диана – это ведь богиня Луны. Ведь это же имел в виду Ваш отец, когда Вам выбирали имя?

          Хозяйка заинтересованно кивнула.

          -  А кролик – это лунное животное, не так ли? – словно по наитию продолжал Либерман. – И Вы хотели съесть Роберта на Рождество, правда?

          -    Да, это так.

          -    А его нежданно-негаданно кто-то задрал. Вы видите, с нами разговаривают. В городе что-то происходит. Кто-то расстроил его уют (Gemütlichkeit). Нам показывают Смерть. Но это не умиротворенная смерть от усталости и старости, а смерть, круто замешанная на Эросе. Нам говорят, что любовь есть смерть. На вершинах экстаза любви есть соприкосновение с экстазом смерти. Экстаз, в сущности , значит трансцендирование, выход за пределы обыденного мира. Alles klar?

          -    Чьи это слова?

          -     Все, что я говорю, я произношу от своего имени.

          -   А твое имя  - Николай Александрович Бердяев? – саркастически прошептала по-русски Мирра.

          -   Это наш ответ Мартину Хайдеггеру, - сказал на ухо и осторожно и щекотно прикусил мочку.

 

Оставшиеся от отпуска несколько дней прошли спокойно. Стартом для неизведанных маршрутов был выбран новый пункт – это было довольно большое озеро, где плавали два лебедя. Каждый день птиц подкармливал Йоханнес. Он любезно отвечал на поклоны Либерманов, но, по всей видимости, не узнавал их, потому что однажды спросил:

-     Вы давно здесь? Что-то я вас прежде не видел.

-     Мне кажется, мы уже встречались там, возле Красной Дамы.

-  Вряд ли, я не люблю там бывать. Ненавижу китч. Хотите я вас сфотографирую с лебедями? У вас останется оригинальный снимок. Нет? Тоже опасаетесь китча? Вы, вероятно, русские; я знаю, у русских есть предрассудки относительно лебедей. Но как же живые птицы могут быть символом пошлости? И разве не ваш поэт сказал про лебедя: «животное, полное грез»?

-     Вы знаете русский?

-    Так, обрывки старых знаний. Да, так о лебедях. Мы, знаете ли, нация Лоэнгрина, и никакой пошлости здесь не находим. Так сделать снимок? Ну, как хотите, а я уже с ними сфотографировался.

 

Либерман быстро зашагал в сторону фотоателье. Там в витрине вместо Йоханнеса в шортиках на табуретке, стоял Йоханнес с галстуком-бабочкой на деревянных мосточках – и с лебедями.

 

-    Они еще будут мне рассказывать про русскую мистику! Смотри, здесь же ни одной Червонной Дамы, все лебеди, лебеди!

 

Натан почему-то очень рассердился и уже не находил покоя до самого отъезда.

 

          Расплатившись и трогательно простившись с хозяйкой («у Вас было хорошо» - «приезжайте еще» - «непременно») , Либерманы погрузились в отлично отдохнувшую машину и уехали, совершив прощальный круг по городу.

          Уже дома вечером Натан включил телевизор – послушать новости. Очередной сюжет назывался: «Пожар в Bad W.».

          -     Мирра, это наш амбар, - охнул Натан.

 

          Картинка ожила, амбар заполыхал, несколько пожарных машин направляли на него струи. С крыши отваливались оковалки огня и медленно умиротворялись на земле. Вдруг произошла какая-то накладка в студии – должно быть, порвалась пленка. Включили заставку, и Либерман схватил жену за руку: во весь экран развернулся психоделический лотос.  Потом к микрофону пригласили Диану, и она несколько раз гневно выкрикнула : «Scheiße!», а потом еще добавила совершенно другим тоном: «Misterioso!»

 

2008-2010