Все записи
18:13  /  25.02.14

5172просмотра

Из рассказов о любви: Шостакович

+T -
Поделиться:

 

Время от времени занимаясь литературно-критической работой, я кое-что понял о  самом себе. Выяснилось, что я могу писать только в том случае, если существует глубочайшая приязнь к моему объекту. Короче, я  хочу и могу говорить исключительно о любви (что, разумеется, вовсе не застилает критического взгляда). Вот почему сказанное ниже есть рассказ о любви...

Впервые я в отрочестве услышал (и увидел) Шостаковича на одном из премьерных исполнений его Одиннадцатой симфонии «1905 год». До того знал лишь его Седьмую «Ленинградскую» симфонию. С тех пор я, кажется, не пропустил ни одной его премьеры в Москве.

На основаниях сугубого блата я записался в консерваторскую народную дружину, будучи при этом студентом не консерватории, как все прочие дружинники, а всего лишь учащимся Института восточных языков при МГУ. В мои обязанности входило при ожидавшемся ажиотаже придти за полчаса до концерта и влиться в ряды могучих консерваторцев, вполне добродушно и мирно стоявших на ступенях возле билетеров – для предотвращения прорыва безбилетников. Настоящими безбилетниками были, конечно, мы сами. (Я даже не осмелюсь назвать те блистательные имена, которые, как впоследствии выяснилось, носили мои товарищи по народной дружине, - они нынче составляют славу Российской и мировой музыки).  

Кто-то один заранее откомандировывался  на балкон и аккуратно расстеливал на ступеньках газетки, на коих мы уже за минуту до начала концерта очень плотно рассаживались. Ноги затекали, но зато можно было тесно прижаться бедром к упоительному бедру молоденькой скрипачки (ах, что это была за скрипачка, - как вскоре стало всем понятно!) или очаровательной виолончелистки (ну, что за виолончелистка!).       

Но не об этом! Я обо всем забывал, слушая Шостаковича. Я впивался в него взглядом, когда он выходил на поклон, и ловил его жесты и нервные подергиванья. Мне кажется, уже в ту пору я понимал, что это величайший из моих современников и что когда-нибудь люди будут недоверчиво слушать мои рассказы о том, что я видел его. Я понимаю сейчас, что, именно так представляя себе положение вещей, я еще недооценивал масштабы.

            Нынче все яснее становится «космичность» музыки Шостаковича, ее вселенский и общечеловеческий охват, хотя до сих пор находятся критики, которые пытаются привязать искусство композитора исключительно к социалистическим реалиям,  выставляя его как «самого успешного»  советского композитора, на которого партия всегда могла положиться, как на преданного прислужника.  Все больше людей, однако, осознают, что, если одним именем можно было бы обозначить запечатленный в искусстве двадцатый век, весь целиком, то это имя звучало бы, как Дмитрий Дмитриевич Шостакович.

А при жизни Шостаковича его новые сочинения всегда привязывались к каким-либо актуальным событиям, и между его произведениями, им самим, его слушателями и критиками, а также составителями партийных постановлений возникали напряжение и токи    сочувствия, вражды и острого ощущения текущего времени. Этому способствовало также и то, что композитор часто пользовался литературными текстами, задавая направление мыслям слушателей, более подготовленным к восприятию слова, чем музыкальных композиций. Нередко от  него требовали вербальных пояснений об интенциях, и он почти всегда врал в этих случаях. Так, в предисловии к Четырнадцатой симфонии (на конверте пластинки), посвященной теме смерти, Шостакович написал: «Мне хотелось, чтобы слушатель, размышляя над моей новой симфонией... подумал о том, что обязывает его жить честно, плодотворно, во славу своего народа, Отечества, во славу самых лучших прогрессивных идей, которые двигают вперед наше социалистическое общество. Такая была у меня мысль, когда я работал над новым произведением... Я хочу, чтобы после исполнения симфонии слушатели уходили с мыслью: жизнь прекрасна!». И это при том, что заключительная часть симфонии написана на слова Рильке (в переводе Сильман) :

 

Всевластна смерть.

Она на страже

и в счастья час.

В миг высшей жизни

она в нас страждет,

живет и жаждет –

и плачет в нас

 

Шостакович был убежден, что смерть окончательна и полностью необратима, что после человека остаются лишь его дела, но он требовал прямого и мужественного взгляда в лицо смерти, и он помогал слушателю музыки этого взгляда не страшиться.

 

            Конечно же, Шостаквич пользовался литературными текстами как вспомогательным выразительным средством. Он лучше других знал, что музыка может сказать (и говорит) несравненно больше, чем какой-либо из человеческих языков. Во всяком случае, несказАнное  яснее всего (после молчания) передает музыка. Шостакович еще более охотно прибегал к музыкальным реминисценциям, цитируя не только любимых композиторов, но и чуждых ему авторов. Музыкальные критики и по сию пору бьются над разгадкой многочисленных ( в том числе чисто игровых) ассоциаций. По одним только музыкальным намекам стало понятно, чей портрет изображен в лишенной всяких программ и литературных текстов Десятой симфонии (в частности по автоцитациям из музыки к фильму «Падение Берлина»). Коллеги Шостаковича, бывало, полупрезрительно относились к цитированию на манер еще не родившегося тогда концептуализма, обвиняя автора в компилятивности и эклектичности. Известен эпизод, когда один композитор, барственно откинувшись в кресле, заметил: «Да ведь у вас в коде чистый Бетховен!» На что Шостакович незамедлительно и даже с несвойственной ему неучтивостью отпарировал: «А это, знаете, так и написано, чтобы каждый дурак мог это заметить».

            Любители музыки знают, что Бах часто разрабатывал в своих сочинениях тему своего имени, составлявшую в нотном изображении крест (B-A-C-H). Шостакович вслед за Бахом воспользовался этим приемом, зашифровав свое имя также четырехзначным нотным символом (и тоже, кстати говоря, крестом :D-ES-C-H).

            Но я говорю не о том, что зашифровано и что следует разгадывать. Я говорю о том, что должно быть слышно всем, кто хочет слушать и кто хочет понять услышанное. С самого начала своей сочинительской деятельности Шостакович рассказывал о человеческих страданиях, о страстях, в том числе и об иррациональных и темных, о неизбежности смерти и тайне ухода из жизни. Иногда он делал это по-шутовски, как бы становясь вниз головой и размахивая в воздухе ногами, включая при этом в оркестре медь и ударные. Шостакович мог говорить и о фатальной силе эротики самым откровенным способом, который только доступен музыке. Это почувствовал Сталин, когда упрекал «Катерину Измайлову» в «воспевании купеческой (!) похоти». Об этом же парадоксальным образом говорили музыкальные критики в Америке, когда в то же время и ту же оперу обвиняли в «порнографичности».

 

            Среди музыкальных предпочтений Шостаковича – совершенно явны: Бах, Мусоргский, Берг и, конечно, Малер. Это не вызывает ни у кого никаких сомнений. Но мне хотелось бы назвать его учителей не из музыкальной сферы. Об этом говорят, лишь когда пытаются очертить его литературные вкусы и пристрастия. Между тем, на мой взгляд имена, которые я назову, важны для определения того феномена, который представляет собой Шостакович как художник.

            Но прежде несколько цитат. Все они почерпнуты из книги, в которой собраны письма Шостаковича Ивану Ивановичу Соллертинскому – единственному другу, с которым Шостакович был полностью откровенен, раскрепощен, свободен.

Эти письма в какой-то мере перевернули мои представления о характере художественного таланта Дмитрия Дмитриевича. Они написаны человеком, блистательно одаренным литературно.  Я-то привык к некоторому косноязычию Шостаковича, его спотыкающимся  казеным выражениям. А тут – просто фейерверк! Судите сами.

 

 «Оказывается, что у А. А. Цирмана-старшего появилась эрекция, каковой у него не было уже 27 лет. Потрясенный этим, он послал своего сына за друзьями, чтобы таковым показать этот редкий феномен».

 

 

«Время от времени приходят в санатории колхозники и давши краткий анализ международного положения просят отдыхающих помогать им убирать табак . Отдыхающие с редким энтузиазмом все как один бросаются на поля и убирают табак, ибо последний является экспортным и взамен него мы получим тракторы, комбайны, необходимые части для блюминга»

 

Есть у Мейерхольдов воспитательница его детей, которая питает ко мне нежные чувства и иногда выводит меня из себя. Особенно утром, когда она входит ко мне в комнату и начинает говорить: «Пора вставать, пора вставать». Попутно стаскивает одеяло и щупает мое голое тело. Вчера дело дошло до того, что она поцеловала меня в то место, которое соприкасается со сту­лом во время сидения. <...> Вчера же я ей сказал, что если она от меня не отстанет, то я пожалуюсь Зинаиде Николаев­не. Сегодня поэтому она была смирнее. Дальше груди ее руки не проникали. Меня это вначале смешило, теперь раздражает. Тридцатичетырехлетняя дева жаждет должно быть райского блаженства. Притом некрасива, как черт знает что. Если завтра утром она опять будет меня щупать и целовать, то я обяза­тельно пожалуюсь. При встрече я расскажу о ней более под­робно...". (Вместо отточий в скобках, сделанных редактором книги, стояли несколько скабрезные выражения, которыми юный композитор отнюдь не брезговал).

А вот зарисовка 22-летнего мальчишки о поездке на дачу к знаменитому Всеволоду Эмильевичу Мейерхольду и его жене Зинаиде Райх:

 

Очень хорошая дача. Первое, что он меня спро­сил, это было:

Ну как Иван Иванович?

Я: Да ничего, живет себе.

В. Э.: Он, наверное, сердится на меня?

Я: Кажется нет. Мне он ничего не говорил

В. Э.: Что?

Я: Кажется нет. Мне он ничего не говорил

В. Э.: Что не говорил?

Я: Что сердится.

В. Э.: А ведь он наверное думал, что я совсем не такой, каков есть.

Я: Гмм...

В. Э.: Он вероятно думал, что я какой-нибудь, знаете (жест).

Я: Вот, вот.

В. Э.: Зиночка! Зиночка! Вот Дима рассказывает, что Ив. Ив. сперва совсем не так думал обо мне до тех пор, пока не познакомился со мной.

3. Н. Райх: А что он думал.

Я: Он думал, что В. Э. знаете, такой (жест), а оказалось, что он совсем не такой.

В. Э.: Вот видишь, Зина! Если бы он раньше со мной по­знакомился, то он думал бы именно то, что следует. А?

Я: Да он и сейчас думает то, что следует.

В. Э. и 3. Н. (живо, вместе): А что он думает?

Я: Да он думает, что, вот, дескать, раньше я думал, что В. Э. такой, но при знакомстве оказалось, что он совсем не такой.

В. Э. и 3. Н. (живо): А какой?

Я: Да вот совсем не такой, каким он себе его раньше пред­ставлял.

В. Э.: Вот я говорил! Прекрасный человек Ив. Ив.

3. Н.: Прекрасный человек Ив. Ив. (мне, сокрушенно): Вот странно только. Он такой знающий чуткий человек, а не любит Есенина.

Я: Да не может быть!

В. Э. и 3. Н. (грустно): Да, да.

Молчание.Незримо порхает дух Есенина.

В. Э. (отряхнув тяжелые мысли): Так значит он раньше думал обо мне совсем не то... etc.

Следует содержательный разговор, приведенный выше, только значительно длиннее. После этого разговора был задан вопрос: почему ты отказался работать у него в театре? Я сказал, что не знаю.

В. Э.: Он наверное сердится на меня?

Я: Нет. Зачем же ему на Вас сердиться?

В. Э.: Вот я тоже думаю, что ему на меня сердиться не стоит. А?

Я: Не стоит.

В. Э.: Пожалуйста, передайте ему от нас привет.

Я: Хорошо.

 Посреди всего этого почти обериутского пиршества особенно комичным выглядит следующий фрагмент, ставший впоследствии определяющим для стилевой словесной (и теперь уже совершенно ясно – шутовской) маски Шостаковича.

 «Грустная часть письма закончена.

Сегодня я имел огромное счастье посетить заключительное засе­дание съезда стахановцев. Видел в президиуме товарища Сталина, т.т.Молотова, Кагановича, Ворошилова, Орджоникидзе, Калинина, Косиора, Микояна, Постышева, Чубаря, Андреева и Жданова. Слушал выступления товарищей Сталина, Ворошилова и Шверника. Речью Ворошилова я был пленен, но после прослушивания Сталина я совершенно потерял всякое чувство меры и кричал со всем залом «Ура!» и без конца аплодировал. Его историческую речь ты прочтешь в газетах, так что излагать тебе ее не буду. Конечно, сегодняшний день является самым счастливым днем моей жизни: я видел и слышал Ста­лина.

Съезд начался сегодня в 13 ч. Ввиду этого я ушел с репетиции из ГАБТа»

             Самая интересная часть писем Соллертинскому написана в 1928 году двадцатидвухлетним  Шостаковичем в период его работы над совершенно гениальной и до сих пор не в полной мере оцененной оперой по рассказу Гоголя «Нос».  Предполагалось, что либретто напишет Евгений Замятин, но тот не сумел вникнуть в замысел композитора, и Шостакович работал над либретто без маститого автора - вместе с двумя малоизвестными молодыми приятелями (Разумеется, погибшими в тридцатые годы). То есть Шостакович не только писал музыку на тему рассказа, но и профессионально ( и весьма глубоко) вникал в поэтику Гоголя, который всю жизнь оставался любимейшим писателем: у него есть еще одна незаконченная опера по пьесе Гоголя «Игроки», в которой композитор пытался сохранить каждое слово писателя.  Шостакович справедливо не считал Гоголя сатириком, хотя высоко ценил комическое начало. Но комическое, как для Гоголя, так и для Шостаковича было чем-то, что делает более рельефным трагичность и космичность существования человека на Земле. Абсурд бытия столь же комичен, сколь и трагичен.

            Я уже назвал имя «обериуты». В литературный обиход это направление вошло по-настоящему (и с черного хода!) лишь в 60-е годы. Ленинградцы же сумели узнать о «чинарях» еще при их жизни, хотя оценить сумели вряд ли многие. Шостакович их знал и ценил и, кстати, следующей после «Носа собирался писать оперу «Карась» по либретто Николая Олейникова.

            Как я понимаю, тут была еще философская подоплека. Вероятно, Соллертинский, а может быть, Мария Юдина, или оба рассказали Шостаковичу (возможно, что это были братья Друскины) о теории карнавальной культуры Михаила Бахтина, а также о его трудах по поэтике Достоевского с их упором на «диалогическое слово» и амбивалентность.

Возможностями шутовского переворачивания и скоморошества Шостакович пользвался всегда и охотно при любом подвернувшемся случае и, в частности, в беспрецедентном цикле романсов на слова капитана Лебядкина – шутовского персонажа романа Достоевского «Бесы». Слушая музыку Шостаковича, я часто ловил себя на том, что мысленно обращаюсь к гротескным картинам Босха и Брейгеля и думал, что эта музыка могла бы послужить аргументом к теориям о культурном феномене карнавализации представлений о смерти. Все стало на свои места, когда я прочел ( прошу прощения за то, что не могу вспомнить, где), что Шостакович был знаком с философией Бахтина. Ясно, что это оставалось с ним на протяжении всей его жизни Я убежден, что названные мною имена, наряду с известными композиторами, определили во многом характер музыки Шостаковича, даже на уровне композиции, когда дело было не только в применении или избегании сонатной формы.

Вот один из рассказов Шостаковича о том, что произошло с ним  в 1948 году: «Тогда велели нам, “формалистам”, выступить с самокритикой…Не надо было приходить. А я вот – пришёл. Объявляют мою фамилию, что буду говорить – понятия не имею, знаю, что необходимо каяться – отговорюсь как-нибудь. Иду из зала к трибуне, по дороге <…> некто ловит меня за рукав, суёт мне бумагу: “Возьмите, пожалуйста”… Сперва я не понял, в чём дело, он объясняет шёпотком, этак ласково, снисходительно, покровительственно: “Тут всё написано, зачитайте, Дмитрий Дмитриевич” <…> Вылез я на трибуну, стал читать вслух кем-то состряпанный гадкий, глупый бред. Да, читал, унижался, читал эту якобы “свою” речь – читал как последнее ничтожество, совершенно как паяц, петрушка, кукла картонная на верёвочке!!!»

 Сравните это с пушкинским: «Шутом не буду и у Царя небесного!» А ведь чувствовал Дмитрий Дмитриевич то же, что и Пушкин – точь-в-точь! Но он все-таки не был шутом, он лишь играл шута и считал эту роль чрезвычайно важной. Впрочем, и названный выше поэт вполне представлял себе перевоплощение в юродивого, под маской которого можно сказать в лицо власти все.

            А с чувством личного достоинства у Дмитрия Дмитриевича все было в порядке. Когда Мейрхольд пригласил Шостаковича, тогда двадцатидвухлетнего, для написания музыки к спектаклю «Клоп», он представил его знаменитому автору. Маяковский, усвоивший к этому времени небрежную манеру поведения с людьми, протянул юноше, не глядя на него, два пальца. Рукопожатия не последовало, и удивленный поэт посмотрел, наконец, в сторону юноши и увидел, что тот, отвернувшись в сторону, протягивает в ответ один палец. Маяковскому хватило чувства юмора, и с тех пор он был необыкновенно почтителен.

            В истории советской культуры известны несколько телефонных разговоров товарища Сталина с писателями и композиторами: с Булгаковым, с Пастернаком и с Шостаковичем. Я не буду напоминать первые два. Современники часто обсуждали, верно ли они были проведены, признавая элегантность вождя. Шостаковичу Сталин позвонил, когда все попытки чиновников уговорить композитора поехать в США на Конгресс защитников мира провалились.  Сталин спросил тогда, какова настоящая причина отказа композитора, и тот прямо ответил: «Меня тошнит, товарищ Сталин». Многие ли смельчаки решились бы на такой ответ? Даже вождь смешался. Когда же под давлением Сталина Шостакович все-таки вошел в состав делегации, уже в Америке на интервью с Шостаковичем пришел композитор Николай Набоков (двоюродный брат Владимира). Пришел, чтобы мучить и терзать Шостаковича ( в полном сознании того, что применяет пытки); а иначе, как объяснить вопрос: «согласны ли вы с постановлением партии и правительства о формализме в музыке?». Шостакович ответил, что всегда и полностью доверял партии. Это уже, когда под беспрецедентным давлением Хрущева пожилой Шостакович вынужден был вступать в партию на публичном собрании, он сказал: «Всем хорошим во мне я обязан (пауза – и с восклицательной интонацией) родителям!». После чего выбежал из зала и, как ребенок, заплакал.

            Многие ли знают, что, когда был объявлен конкурс на создание гимна Советского Союза, Сталин склонялся к тому, чтобы принять совместный проект Хачатуряна-Шостаковича (соавторство тоже было срежиссировано вождем)?

Сталин вдруг даже начал критиковать инструментовку произведения Александрова. Автор «песни как военный корабль» мог ожидать всего, но только не такой реакции. Поскольку инструментовка ему не принадлежала (как и большинство участников конкурса, он имел о ней весьма слабое понятие), он начал жаловаться: «"Да, Иосиф Виссарионович, вы совершенно правы, мне вот некогда было, и я поручил Кнушевицкому, а он схалтурил, безобразно отнесся, надо переделать..." Вдруг взрывается Шостакович, прерывает его: "Александр Васильевич! Замолчите немедленно! Сейчас же замолчите! Как вам не стыдно? Кто же за вашу музыку будет отвечать, как не вы сами, как вы можете так говорить о человеке, которого здесь нет и который является вашим подчиненным по армии. Сейчас же замолчите!" И тут наступила долгая пауза. Во времена Сталина чтобы кто-то мог прервать другого, да еше держать такие гневные и долгие речи, — неслыханно. Все замерли.. . А Сталин после паузы сказал: "А что, профессор, нехорошо получилось..." — и вопрос был закрыт.

      Я вспоминаю генеральную репетицию Четырнадцатой симфонии, на которую я попал, потому что Рудольф Баршай, руководивший оркестром, опасался, что после репетиции премьеру запретят, и предложил оркестрантам пригласить как можно больше народу. Я побежал. Был автор, и видно было, как он нервничает. Симфония посвящена смерти, и все ее части написаны на стихотворные тексты различных поэтов. Очевидно было, что не потребуется никакого труда, чтобы обвинить автора в упадочничестве и очернительстве. Зоилы присутствовали в зале, это было известно. Шостакович подошел к сцене и, не поднимаясь на нее (ему уже трудно было ходить), стал что-то говорить, обращаясь к музыкантам. В зале установилась такая тишина, что каждый, казалось, мог расслышать слово, произнесенное шепотом. Шостакович пожелал объяснить лишь одну часть симфонии на слова Гийома Аполлинера «Письмо запорожцев турецкому султану», поскольку, на первый взгляд, эта часть не связана  со сквозной темой всего опуса.

  ОТВЕТ ЗАПОРОЖСКИХ КАЗАКОВ КОНСТАНТИНОПОЛЬСКОМУ СУЛТАНУ

Слова Гийома Аполлинера Перевод М. Кудинова

Ты преступней Вараввы в сто раз.

С Вельзевулом живя по соседству,

В самых мерзких грехах ты погряз,

Нечистотами вскормленный с детства,

Знай: свой шабаш ты справишь без нас.

Рак протухший. Салоник отбросы,

Скверный сон, что нельзя рассказать,

Окривевший, гнилой и безносый,

Ты родился, когда твоя мать

Извивалась в корчах поноса.

Злой палач Подолья, взгляни:

Весь ты в ранах, язвах и струпьях.

Зад кобылы, рыло свиньи,

Пусть тебе все снадобья скупят,

Чтоб лечил ты болячки свои.

 Шостакович объяснял музыкантам, что эта часть – протест против всего самого постыдного и омерзительного в нашей жизни. Я так понял, что Шостакович, предчувствуя скорую собственную смерть, хотел успеть выматериться в адрес властей, в том числе за ту роль шута, которую ему навязывали (и которую он принял, с каменным выражением лица зачитывая написанные за него верноподданические речи, за письма в поддержку и в обвинение, которые он не читал даже, но подпись под которыми за него проставляли, не помышляя о его возможном сопротивлении). Шостакович нашел и музыкальный стиль крепкого русского высказывания – резкий, рваный, захлебывающийся, злой, глумливый, поносный.

Не вспомню уже, во время исполнения которой из частей послышался стук хлопнувшего кресла: кто-то поспешно направился к выходу, расталкивая толпившихся у всех дверей слушателей. Любой звук улавливался всеми мгновенно –при той атмосфере, которая установилась в тот вечер. Об этом тотчас забыли, не успев даже построить гипотезу о том, что произошло. Но вспомнили, когда по окончании репетиции увидели в фойе носилки и лежащего на них человека, который пытался прикрыть лицо шляпой. Но его узнали: это был один из главных гонителей и зоилов Шостаковича, соавтор почти всех обличающих композитора статей и постановлений, товарищ Апостолов. Это его вывел Шостакович в либретто «Антиформалистического райка» под именем товарища Опостылова. От имени Опостылова написано предисловие к циклу «Раек». Это Опостылову поручил Шостакович найти «среди нечистот» произведение «неизвестного автора» и отчистить его от нечистот... Апостолова не успели довезти до больницы: инфаркт хватил его во время прослушивания посвященной смерти музыки главного его врага. Шостакович сожалел об этом: он никому смерти не желал. Музыканты потом рассказывали, что когда Союз композиторов прислал к дому Апостолова два автобуса в день похорон, чтобы отвезти скорбящих на кладбище, то в машину вошли... четверо, все – родственники покойного.

 Однажды что-то разыскивая в Youtube, я наткнулся на «Антиформалистический раек» в записи с концерта «Виртуозов Москвы». Я уже знал несколько интерпретаций, но захотел послушать и эту, хотя подозревал, что в ней будет некий гламурный налет (разумеется, при высочайшем уровне мастерства музыкантов). Вот уже бас намурлыкал на мотив «Сулико» слова о том, что народную музыку пишут народные композиторы, а формалистическую музыку сочиняют антинародные композиторы. Вот уже тот же бас от имени другого персонажа лихо напел, что лезгинка должна быть настоящей и обязательно кавказской. Вот товарищ Тройкин басом объяснил, что Глинка, Чайковский и Римский-КорсАков «задевают несколько струн». Вот пошла «Калинка, калинка, ты Глинка моя». Прошла «Камаринская» и возник, наконец, канкан : «Бдительность, бдительность! Всегда во всем... Смотри туда, смотри сюда и выкорчевывай врага!» Вот уже сам Спиваков вместе с басом пустились в пляс. Вся публика подхвачена вихрем канкана, подтанцовывает и веселится. Камера наезжает на присутствующих в зале властьпредержащих того времени. Они тоже отдаются всеобщему веселью и горячим танцам... И тут меня словно прорвало: я зарыдал. Я заголосил, как русская плакальщица. Я закачался, как пейсатый у Стены Плача. Да ведь так автора этой музыки топтали всю его жизнь. И сейчас, после его смерти опять топчут либеральные властители, воображая, что отдают ему должное. Вот они собрались здесь, «светлые личности» из цикла песен на слова капитана Лебядкина.

 Шостакович очень ценил Михаила Зощенко. Он мог целыми страницами цитировать его рассказы. Образ мыслей писателя оказался ему близок, он даже в какой-то степени подражал его сбивчивой манере разговаривать, принял на веру его способ самоанализа и даже самолечения. В минуты душевного саморазлада или семейных неурядиц он мог позвонить Зощенко с просьбой разрешить придти к нему. Приходя, просил Зощенко продолжать работу, а сам молча ходил по комнате. Через какое-то время говорил: «Спасибо, Михаил Михайлович, за разговор, спасибо за разговор...» - и уходил. Зощенко ничего в музыке Шостаковича  (и вообще в музыке) не понимал: один раз принял Чайковского за новое произведение своего приятеля и поздравлял его с «мелодическим» сочинением. Но Зощенко хорошо разглядел Шостаковича-человека и, на мой взгляд дал один из лучших его портретов (в письме к Мариэтте Шагинян):

«Вам казалось, что он — "хрупкий, ломкий, уходящий в себя, бесконечно непосредственный и чистый ребенок". Это так. Но если б это было только так, то огромного искусства (как у него) не получилось бы. Он именно то, что Вы говорите, плюс к тому — жесткий, едкий, чрезвычайно умный, пожалуй сильный, деспотичный и не совсем добрый.. . Вот в таком сочетании надо его увидеть. И тогда в какой-то мере можно понять его искусство. В нем — огромные противоречия. В нем — одно зачеркивает другое. Это — конфликт в высшей степени. <...> Я очень люблю Дм. Дм. Он Вам правильно сказал, что я хорошо к нему отношусь.О моей литературе Дм. Дм. много раз заговаривал. И всегда очень верно... Его мнение мне всегда было дороже, чем мнение профессионального критика. Впрочем, Д. Д. очень любит юмор, и по этой причине к моим работам он относится пристрастно <...>

Мариэтта! Это очень хорошо, что Вам так понравился Шостакович. Это — мудрый человек. И конечно, очень чистый».

            Не знаю, был ли Шостаковичу известен афоризм Вилльяма Блэйка о том, что Общие Формы обретают жизнь в Частностях, а каждая Частность – это Человек. И что Общее Добро – это вотчина мерзавца, а настоящее добро – это здесь и сейчас. В этом смысле Шостакович был по-настоящему добр, и количество людей, которым он помог в совершенно безвыходной ситуации, пользуясь своими регалиями, - неисчислимо.

            Но дело, конечно, - в случае с Шостаковичем – не в этом, хотя это не может быть не важным.

 Дело в музыке.

 De la musique avant toute chose!

Комментировать Всего 16 комментариев

Спасибо, Виктор! За любовь)

Письма Ш. Соллертинскому - это, конечно, замечательное чтение. Как любые письма Шостаковича) Здесь немного из писем Гликману, тоже и столь же прекрасное)

А тут уже другого рода чтение, тут письма трудящихся Шостаковичу.

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Спасибо, Наташенька. Ваши выкладки я в свое время читал, но как хорошо, что Вы их прикрепили к моему посту!

Блестяще написано, Виктор. Я читал с истинным наслаждением. 

Алексей, знание о Вашей взыскательности удваивает удовольствие от Вашего отзыва. Спасибо

Потрясающе, Виктор! Давно не читал ничего подобного по точности ощущения и мысли, и настолько близкого! Жму руку! 

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин, Alexei Tsvelik

Спасибо, Михаил. Очень рад!

Виктор, вот это да! Поражен и восхищен. Спасибо!

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Михаил Аркадьев

Сколько музыкантов! Как на ступеньках Большого зала в дни моей юности! Спасибо

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин, Михаил Аркадьев

Дорогой Виктор, вот еще от музыкантов и тех, кто рядом с ними, комментарии на Ваш текст у меня в Фейсбуке:

Tariverdieva Vera Совершенно замечательно! Точно! Талантливо и по настоящему !!!8 ч. назад · Ludmila Berlinskaïa Редко замечательно!7 ч. назад · 

Спасибо, что поделились. Любовь к музыке и ее делателям у меня в крови

!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Спасибо, дорогая Лора! От Вас в особенности приятно!

Прочла взахлёб, а учитывая тот факт, что ни на каких текстах, кроме политических, я сейчас не могу сосредоточиться, это Вас я должна благодарить, Виктор, что и пытаюсь сделать. 

Это настолько "моё" чтение, что оно меня захватило-закружило целиком и полностью! Я только начала третий том воспоминаний об Анне Ахматовой (отложила...висит на мониторе, ждёт своего часа), а во втором Лидия Чуковская упоминает и о Шостаковиче, и о нежном каком-то, более слабом духом, чем уж Анна Ахматова - точно, Зощенко...

Это моё первое приятное и восстанавливающее прежнюю - нет, лучшую, чем прежде! - жизнь чтение!

Спасибо, Виктор!

Лора, я рад, это минимум того, что мне хотелось бы для Вас сделать

Эту реплику поддерживают: Лариса Новицкая