Все записи
08:08  /  23.10.12

21316просмотров

Вера Полозкова: «Том Вейтс ужасно злится на себя, что он не успевает записать добрую половину своих песен потому, что они приходят к нему в неподходящий момент»

+T -
Поделиться:

 

— Вера, давайте начнем с информационного повода — с вашего альбома. Расскажите, как это будет?

— Этот альбом мы придумали год назад для того, чтобы наконец воплотить давно созревшую идею. Когда-то давно, еще в 2009 году, мы сделали аудиокнигу, которая называлась «Фотосинтез». На самом деле это получилась совсем не аудиокнига: там была хорошая музыка — по сути это была полноценная пластинка, которую я до сих пор очень люблю, несмотря на то что теперь я знаю, как надо делать на самом деле. И через год после этого мы решили сделать уже рок-альбом: для каждого текста будет авторский трек, ребята будут играть, все будет по-честному и по-взрослому. Мы нашли мальчиков, которые согласились играть, придумали музыку, записали альбом — и решили устроить ему презентацию. И разойтись с миром. Сыграли в «Тоннах» эту презентацию. Было много людей, и мы поняли, что это история не на один концерт. Я никогда не забуду эйфорию, в которой мы тогда пребывали. Это был такой детский гоночный драйв. Мы не спали неделю до этого концерта, готовились, все делали сами, у нас все горело и сыпалось. В общем, этой группе полтора года, мы отыграли то ли 40, то ли 45 концертов. И в какой-то момент мы просто решили, что нам нужно перезаписать этот альбом, сделать его взрослым. И он получился двойным: «Знак неравенства» и «Знак равенства». Мы перезаписали «Знак неравенства», распределили по-другому треки, часть вещей добавили, часть вещей переделали. Мы освоили разные новые технологии. В общей сложности мы записали двойной альбом из 36, кажется, треков — и сделали это меньше чем за неделю, что нереально. 6 ноября мы его представим в театре Маяковского. Мы и на этот раз все делаем сами: от афиш до света. Мы вообще абсолютно аномальная ситуация для русского концертного бизнеса. Мы решили ни от кого не зависеть, и нам это почему-то удается. Нас сначала все пытались убедить в том, что это невозможно, потом пытались последовательно купить. Но нам очень важно качество того, что мы делаем, и во всей этой истории деньги стояли где-то на пятом месте по важности. Нам было важно сделать проект; проект, которого еще не было. А такого, правда, нет. Это получилось — вот и вся моя амбиция. Я совсем не рок-звезда, к сожалению. Я знаю людей, которые могут жить в этом ритме десятилетиями и не ощущать, что они что-то теряют. В этом есть, конечно, какая-то дорожная романтика, но она меня не привлекает просто потому, что я очень неуемный человек — мне неинтересно делать то, что я уже умею. Мне каждый раз нужно ставить себе какую-то невыполнимую задачу. Поэтому мы выпустим альбом, отыграем пару концертов и разойдемся на этом, я думаю.

— А вообще, Вера, это, как я понимаю, нестандартная история, что стихи накладываются на музыку, да?

— Так отчего-то никто, кроме нас, не делает, да. Это имеет форму полноценного концерта.

— Это очень эффектно — я могу сказать по себе.

— Я могу объяснить это все тем, что, когда играешь концерт с дорогими сердцу людьми, работает совокупность ваших энергетик. Один ты никогда не будешь настолько убедителен, как вы вместе. Это совсем другой драйв, другая волна. И это совершенно фантастическим образом воздействует на людей. Это бронебойная история. Если в середине 30-й минуты любого поэтического выступления ты способен выключить внимание и уйти в какие-то свои мысли, то здесь у тебя нет возможности выпасть из процесса ни на минуту. Теперь я точно решила, что если стихи, то лучше в форме рок-концерта. На самом деле мне жаль, что этого никто не делает. Люди-поэты, как правило, либо бегут от публичности, либо так быстро устают от нее, что жить в таком ритме им просто не под силу. Так получилось, что я могу это выдерживать.

— Вера, расскажите, как вы вообще решились превратить стихи в свою профессию?  Или так сложилось с самого начала? Я так поняла, что вы очень рано начали писать.

— Знаете, я не помню момента, когда я не писала. Я еще не умела писать, но уже тогда что-то придумывала. Как только научилась писать, начала писать очень смешные тексты, которые у меня до сих пор живы. Я даже не знаю. Мне кажется, я неугомонная просто. Эта история про сочетание перфекционизма и ярости.

— Но ведь у многих людей бывает период, когда они что-то пишут. И, как правило, люди пишут в стол. Как вы решились сделать это не просто занятием для себя, для души, а основным, на данном этапе,  делом жизни?

— Правда в том, что есть разница между тем, как ты в 14 лет пишешь мальчику любовное послание, и тем, как ты с довольно высокой периодичностью выходишь к большой аудитории читать очень личные вещи. Мне кажется, что даже если предложить тем, кто систематически пишет что-то в блогах, выйти из тени, ездить, выступать перед большой аудиторией, то согласится даже не каждый пятый. Что касается меня, я не ставила себе какой-то конкретной цели. И более того, если бы мне в мои 17 лет, когда меня все троллили из-за того, чем я занималась, рассказали о том, что будет дальше, я бы не поверила. Надо понимать, я училась на журфаке. Это нормальный, циничный факультет, где места непризнанным мятущимся душам нет вовсе. Это не Литинститут, где до 30 лет можно писать свою первую книгу и тебя никто не будет трогать. Это журфак. Там побеждает сильнейший. Не было ни одного практически человека, который бы не отпустил тогда едкий комментарий на тему того, чем я занимаюсь. И надо признать, меня это сильно спасло и закалило от того, что выпало мне уже в дальнейшем. О собственном признании ты узнаешь, когда тебя начинают топтать; когда какой-то совершенно неизвестный тебе человек, о котором ты когда-то мельком читал, что он считается на факультете литературным критиком, написал о тебе статью на 4 полосы о том, что именно с тебя начинается закат литературы и именно вот так выглядит апокалипсис. Вообще поначалу ты не можешь понять, почему вокруг этого всего столько визга и криков. Это ведь очень частная, очень нутряная, почти биологическая история. Честно говоря, если говорить про какие-то мои заслуги, то единственная моя заслуга, правда, в том, что я примерно 10 лет на виду и все еще не повесилась и не превратилась в человека настолько далекого от реальности, что ему кажется, что все, что говорится и делается на земле, говорится и делается по его душу. У меня очень скромное представление о собственном месте в этом мире. Я своим делом занимаюсь. И мне кажется, что я его нестыдно делаю.

— Вера, вы себя считаете талантливым человеком?

— Ну что это за вопрос. Ну кто вам на него ответит!

— Вера, ну вы же не можете не задумываться над тем, какое вы занимаете место, что отдаете миру и так далее. Мне кажется, что каждый мыслящий человек об этом задумывается.

— У меня есть трезвый взгляд на эти вещи. Я вижу, куда я прихожусь. Мне вообще не кажется, что в такой вещи, как литература, могут быть какие-то иерархии. У меня есть какая-то своя ниша. Мне никогда не хотелось быть ни за кем идущей; мне всегда очень хотелось быть собой. Что и получилось. А что касается того, кто лучше, кто хуже, кто талантливее, кто бездарнее…

— Нет, мой вопрос был не об этом. Мой вопрос был о каком-то самоощущении.

— Я знаю, что мне еще многое нужно сделать, чтобы что-то доказать себе самой. Самое интересное ведь наступает, когда начинаешь бороться с собой. Не кому-то доказывать, что ты круче, а когда никого не остается, кому доказывать. Вот это самый ад. Потому что это очень сложно. Потому что критическая фигура, которая у тебя внутри, злее, язвительнее, ненасытнее всех этих людей, которые тебя когда-то троллили. С тем человеком, который задает тебе ориентиры внутри, вообще никак нельзя договориться.

— Вера, а есть какое-то ощущение того, что все, что вы делаете, вы делаете не только для себя? Что есть какая-то общественная миссия, что вы делаете что-то на благо общества? Я имею в виду именно ваши личные ощущения.

— Я знаю, что, когда человек занимается любым искусством, он глобально гармонизирует мир. В этом я совершенно убеждена. Если люди поют, играют, пишут, читают друг другу стихи, они направляют энергию в нужное русло. Что касается меня лично, я тут имею однозначную позицию: я считаю, что кроме искусства, не для чего вообще жить. Честно. Единственное, я против узурпации понятия «творческие люди» исключительно поэтами, художниками, певцами и так далее. Мне кажется, есть женщины, которые колыбельные поют детям так, что не называть это творчеством просто нечестно. А есть художники, которые 20 лет пишут свои одни и те же картины, заслуженные и народные до головокружения, но к творчеству не имеют ни малейшего отношения. Поэтому тут все очень зыбко. Но я думаю, что только в тот момент, когда в жизни человека появляется творчество и он впервые нестереотипно поступает, когда он начинает думать и осмысливать себя, ровно в эту минуту ему его предназначение и явлено. Что до меня, то я редкий из живущих, смертных, кто наблюдает действие собственных текстов на людей. Я стараюсь об этом особенно не думать, потому что иначе ты рискуешь потерять вообще ориентацию в пространстве и критичность к себе.

— А как вообще считаете, все люди в душе по природе своей поэты, и просто кто-то убивает это в себе со временем сделанным выбором и рутиной?

— Все жутко разные. И все находят поэзию в своем. Некоторые люди финансовые схемы выстраивают такие, что Бертолуччи и не снились. И он не снял бы то биение мысли и души, происходящее в этом человеке, когда он следит за котировками, акциями и так далее. У всех своя поэзия. Другое дело, когда человек действует на автопилоте, годами. Это одна история. А есть другая — когда человек идет путем духа своего. Когда человек сердце свое слушает, тогда да, будет и поэзия, и романтика, и музыка. А душа ведь никогда не спрашивает, целесообразно ли то, что она выбрала. Ты просто проснулся — и ты в гробу видал все, к чему ты пришел. Это всегда очень непредсказуемая история, очень болезненная, но единственно возможная в конечном итоге. Потому что мы сюда пришли не для того, чтобы удобно устроиться, к сожалению. И люди, которые это осознают, вот они-то и есть поэты, странники, экспериментаторы. И кстати говоря, они тоже могут быть банкирами и бизнесменами. Просто в них душа осуществляет свою работу. А другие, другие выбирают жить, как им предписывает Первый канал или какой-нибудь журнал, и совершенно не хотят думать. Слюной собственной не смачивают тех инструкций, которые к ним поступают. Просто действуют как роботы. Не вступают в реакцию с окружающей их жизнью. Это очень страшно.

— Вера, я пытаюсь понять, как такие люди, как вы, ощущают себя в мире. У вас есть осознание, ощущение того, что вы какая-то не такая, что с вами что-то не так, как с другими?

— Это как у Бродского спросили, не чувствует ли он себя изгоем в иммиграции, на что он ответил, мол, и раньше, когда, дописав стишок, выходил на Литейный проспект и смотрел на лица прохожих, и там себя не очень своим чувствовал.

— Вот, именно! Я как раз об этом!

— Безусловно. Эта история присутствует всегда.

— Это ощущение делает счастливее или несчастнее?

— В детстве, безусловно, это тебя уничтожает.

— Мне кажется, одиночество, душевное, никогда не делает счастливее? Нет?

— Когда ты подросток, ты, конечно, видишь огромную разницу. И ты просто не понимаешь, как тебе подобные могут говорить то, что они говорят, могут делать то, что они делают. Ты просто выпадаешь из этого всего. А что касается меня сейчас, то мне повезло найти себе подобных, таких же. Я не чувствую одиночества. Это единственно святое, что может с тобой произойти. Найти своих. И кстати говоря, все эти люди сломаны в том же месте. Поймите, я же никогда не хотела быть странной девочкой в углу, с которой никто не разговаривает. Это было моим самым большим страхом, потому что я экстраверт. И все мое детское усилие было направлено на то, чтобы преодолеть эту тенденцию. Я очень активно социализировалась. У меня всегда были друзья, они никогда не понимали, чем я занимаюсь. И до сих пор не слишком вникают в это. И это очень круто. Потому что ты понимаешь, что с тобой общаются просто так. Самое страшное, когда с тобой все дружат как с редким растением. И это довольно страшно. Ну, хорошо, а если ты перестанешь писать стихи?

— Мне кажется, не это даже самое страшное. Страшнее стать заложником собственных рамок. Люди, я думаю, отпадут в любом случае.

— Конечно. Я всегда разделяла эти сферы. С одной стороны, я была безумным подростком, страдающим от десяти неразделенных любовей одновременно, а с другой — взрослым человеком, который читает серьезные книги, следит за тем, что с ним происходит, работает над собой, думает. Во мне вообще очень удачно и странно слились эстрадная неуемность и, напротив, постоянная попытка быть в стороне, на позиции эдакого наблюдателя. Сейчас у меня все проблемы на эту тему отпадают сами собой. Мои старшие товарищи съездили со мной в Индию, показали мне, как живут люди, как они мирятся друг с другом, как работают; как вся наша европейская система ценностей потихоньку приводит к душевному краху. И я полностью успокоилась на тему известности и славы. Я не пуп земли, слава Богу. Все самоубийства на этой почве совершаются от болезненного ощущения, что все на тебя смотрят; от груза ожиданий, которые ты не в силах оправдать. А когда ты приезжаешь в Индию, ты понимаешь, что ты вообще не о том думаешь, не на том циклишься. Ты оказываешься встроен в какой-то другой, более мудрый, древний цикл, чем вот эта смешная, гнилая слякоть, в которой ты плещешься. Это такие две разные вещи. Мы в себе не те принадлежности осознаем, не те связи. Мы не тем хотим нравиться. И как только мне это стало ясно, меня полностью отпустило на тему ярмарки тщеславия. Мне стало все это неинтересно. Тебя начинает волновать мнение какого-то предельно узкого круга людей, которым действительно не все равно. И появляется такая счастливая легкость. Но прийти к этому очень трудно, и, к сожалению, не все к этому приходят. Нравиться надо себе.

— Вера, а был какой-то момент, когда вы поняли, что пишете стоящие вещи, что они как-то магически действуют? И вообще, такой момент должен быть?

— Есть момент, с которого тебе больше не стыдно за стихи. Обычно тебе стыдно за них где-то через год.

— А кстати, когда читаешь то, что написал, какие ощущения? Есть же разные версии: кто-то говорит, что написанное умнее создателя, кто-то — наоборот.

— Оно нет, не умнее. Оно имеет свойство сбываться. Мы играли два года в «Практике» «Стихи о любви». Эти стихи писались примерно с 18 лет и до 22. И конечно, будучи студенткой 4 курса, я даже примерно не понимала, что я вообще делаю. Но у меня была дикая ярость всех покорить, изменить этот мир — и это было очень ярко проявлено в текстах. И сейчас я вижу, что те мои прогнозы чуть ли не дословно сбываются. Это самое необъяснимое из того, что происходит. То ли от частого повторения, то ли от яростного заряда, то ли от того, что, когда ты пишешь, тебе видно чуть больше, чем остальным, то ли ты что-то предчувствовал и не мог сказать иначе. Но это удивительно, если честно.

— А сейчас, когда перечитываете то, что когда-то писали, возникает желание собрать и сжечь? И вообще, какое у вас отношение к своим текстам? Это же что-то отдельное, живущее своей жизнью.

— Да, и это надо понимать. Хотя бы просто для того, чтобы не впадать в панику, когда люди тебе сообщают, что они прочитали в твоем стихотворении.

— Часто бывает тотальное расхождение между тем, что вы вложили в свой текст, и тем, что человек прочитал?

— Конечно. Мне иногда говорят, мол, вот вы там пишете про лесбиянок… Вот, вы так мужчин ненавидите… Скажите, Вера… А ты и понять не можешь, где это ты об этом мог писать. Просто в какой-то момент твои тексты правда уходят в самостоятельное плавание. Нужно простить им это свойство. Как только текст дописан и опубликован, ты больше не властен над тем, как твое слово отзовется. У текстов моих жизни куда интереснее, чем у меня. Но самые интересные ощущения возникают не по поводу уже написанного, а по поводу того, что еще только предстоит написать. Когда ты уже смутно ощущаешь какое-то биение. Это почти физиологическая история. Тебе становится плохо, и ты не можешь ни о чем думать, пока не сядешь и не напишешь. Это такое непонятное созревание чего-то; ты еще и сам не понимаешь, чего именно. Это какой-то далекий гул. Ни слов, ни ритма пока не разобрать, но пока ты не сядешь и не проявишь его, ты не можешь идти дальше. Это похоже на то, как проявляется изображение. То есть я не могу сказать, что я сижу и что-то сочиняю. Это не так происходит.

— Это накопление.

— Да, тебе нужно мучительно дождаться, пока из этих пятен и мазков проявится текст. Поэтому у меня нет никаких проблем с гордыней в этом смысле. Я понимаю, что сам этот импульс не наш, не из нас, не нам принадлежит. А приходит откуда-то из далекого далека. И нельзя думать, что ты это присвоил или приручил. Есть много всяких историй о человеке и таланте. О том, как сначала они жили отдельно, и человек пытался договориться с талантом. Раньше это были два разных существа. А потом эпоха Возрождения сыграла злую шутку с человеком, переселив творческое начало внутрь человека. И тут все начали сходить с ума. Им не пишется, не рисуется, а хочется, но не выходит. А просто существо, которое было с ними во взаимодействии, их покинуло. Ну что же, бывает. Есть занимательная история на эту тему. Том Вейтс ужасно злится на себя, что он не успевает записать добрую половину своих песен потому, что они приходят к нему в неподходящий момент. И вот однажды он едет в машине, в голове крутится кусок песни — он останавливается, выходит и говорит: «Я немножко за рулем, да? Наверное, не заметно, но я еду из одного места в другое, спешу очень. Я не могу сейчас ничего записать, не могу сесть и досочинять. Может быть, пойдете к Леонарду Коэну? У Коэна больше времени».

— Прекрасно!

— На самом деле, такие вещи очень узнаваемы. Те, кто оказывались в таком состоянии, понимают, что это правда. Все вам расскажут, что твоя книга зреет в тебе, как плод. Если она не востребована, то она гниет и умирает. И это происходит очень мучительно. Люди со своими ненаписанными книгами в очень сложных отношениях. Если у них когда-то не было на это времени, или они в себя не поверили, или кто-то им сказал, что это ерунда, или что-то еще, то эта ненаписанная книга начинает в них разлагаться.

— Вера, я понимаю, что у вас давно выработался иммунитет к критике, но все-таки: вас это вообще не задевает?

— Я заканчивала факультет по специальности «художественная культура и литературная критика», я знаю, как должна выглядеть критическая статья. Я даже и не думала, что окажусь по ту сторону баррикад, но так случилось. Критика — это не азарт растоптать или, наоборот, вознести человека. Это такое тонкое мастерство трактовки. Настоящий критик рассказывает тебе про твою книжку то, чего ты не знал. Тебе и в голову не приходило! Ты видел с одной стороны, а тебе показали ее с другой. Таких отзывов в жизни я читала всего четыре. Два из них меня просто перепахали, но я их не забуду. Поэтому я сплю и вижу какой-то честный, добрый — не в смысле хвалебный — а светлый, сердечный отзыв: мол, мы приветствуем еще одного человека в нашей безнадежно устаревшей профессии по поиску смысла.

— А вы считаете, что профессия устаревшая?

— Не думаю, что она безнадежно устаревшая. Это у Родионова книжка так называется «Люди безнадежно устаревших профессий». Наоборот, считаю, что она жутко своевременная. Во все времена люди нуждались в том, чтобы кто-то сжато объяснял им, что происходит. Мне кажется, это та профессия, которая никогда не устареет. Я даже где-то читала, что любви не может быть без трех человек: он, они и поэт, который им объяснит, что это любовь. Мне очень нравится эта формула. Это не бахвальство — мы же все выросли в каких-то культурных капсулах. Наверное, какие-то племена в этом не нуждаются. Но наша культура, особенно в России, очень зациклена на тексте. Мы даже в попсовых песнях пытаемся услышать какой-то смысл. У нас одна из самых умных поп-музык. Ведь, скажем, в Штатах им важен ритм, а слово — как орнамент. Так что нет, это очень востребованная профессия. Кстати, это поразительно и необъяснимо: как будто поэзия — это какое-то растение, чьи семена иногда попадают в самую странную почву. Что движет мальчиками-рэперами из Челябинска, у которых оба родителя металлурги? Нет никаких языковых, филологических традиций, но человек вырастает с этим чутьем и потом применяет его. Это все воспроизводится само собой. И поэтому, когда мне говорят, что все поэты вымерли, потому что мы утратили традиции преподавания языков в школе, я понимаю, что это настолько не связанные между собой вещи. У этого нет никаких границ.

— Мне вообще видится так, что сейчас общество, напротив, очень нуждается в поэзии. Это какая-то фроммовская история: утратив почву под ногами, мы отчаянно ищем смысл. Может быть, сейчас это нужно куда больше.

— Да. Запрос на это в обществе никогда не пропадает.

— Вера, а у вас были такие моменты, когда казалось, что то, что вы делаете, никому не нужно; что хочешь что-то сказать, а никто не понимает; что борешься с ветряными мельницами?

— Были моменты, когда ты не пишешь ничего. Когда не понимают, это не так страшно. Ты в работе, ты в поиске, ты что-то потребляешь и что-то производишь. Хуже, когда ты потребляешь, но не производишь ничего. Ты себя ненавидишь. Ты пустая руда. Из тебя ничего не добыть. Потом наступает период просветления, а потом ты снова в сомнениях и снова запутан. И так все время. От дикого самобичевания к производству чего-то стоящего и немедленной потере к нему интереса, ведь дальше можно сделать еще круче. На самом деле, счастливее всего те, кто не зацикливается на своих победах.

— А вот этот бесконечный поиск — то чистое счастье, то упадок — он не приводит к состоянию душевного раздрая, что ли?

— Если это отстроено и есть правильное понимание этого процесса, то нет, не приводит. У Моэма есть книжка «Луна и грош». Вот, мне кажется, там все написано про поиск. И не сказать, чтоб герой был несчастным человеком. Но его представление о счастье было настолько далеко от общепринятых норм. Его счастье было в том, чтобы иметь возможность творить. И поэтому он был абсолютно не убиваем: ни болезни не брали его, ни нищета, ни общественное осуждение, ничего. Вот это прекрасная книга и про поиск, и про отчаяние, и про то, как человек находит и понимает, что это никому не должно достаться, и про роскошь ни перед кем не отчитываться. Я ее очень люблю, потому что она мне в свое время на много вопросов ответила. 

— Вера, спасибо вам большое! Мне было очень приятно и полезно с вами поговорить.

— И вам спасибо.

 

**фотограф Маргарита Санникова

Комментировать Всего 4 комментария

Думаю, немного подзатянутое, но увлекательное интервью. Спасибо.

Валерия, скажите, а вы его для какого-то определенного издания делали? Не "в стол" же, как стихи подростковые. А то сноски нет, а пометки "снобовской" и афиши на главной - тоже. Только в "самых популярных" и увидел. И как оно туда угодило? Вот это сила! )

Спасибо!Нет, я делала его для себя, мне было интересно - ну и выложила в Сноб.

Удивительное - рядом! ) Так и сказали Вере - хочу интервью для себя? Или она ваша такая знакомая, признавайтесь? )

Нет, конечно, сказала, что для Сноба) но изначально мотивацией был собственный интерес)