Все записи
11:52  /  23.01.19

1175просмотров

Маманя

+T -
Поделиться:

 

Маманя была похожа на квартирную склочницу. Маленькая, вездесущая, с озабоченно-пронырливым выражением, она носилась по квартире, сметая все на своем пути, сбрасывая, ломая, громя. Ее невозможно было остановить, на нее невозможно было не наткнуться. Сумасшедшая тварь будто специально лезла под ноги.— Маманя, стерва, уйди! — ревел Пупкин так, что через окно было слышно на улице. Прохожие вздрагивали и укоризненно качали головой: — Ну, надо же, как грубо с матерью обращается! Была весна, и Маманя, летая по квартире из угла в угол, орала нечеловеческим голосом. Это было вполне естественно, поскольку по-человечески орать удается далеко не всем людям, а Маманя вообще была кошкой, которую Пупкин подобрал в каком-то подвале почти новорожденной. Кормил, поил, баловал, но так и не приручил. Несмотря ни на что, в Мамане с первого взгляда угадывалась улично-дворовая порода. Вся белая, с черным левым ухом, она напоминала вредную больничную нянечку. Пупкин в шутку рассказывал, что сначала кошку звали Феклой, но однажды она вышла на середину комнаты, сунула лапы в боки и заявила, что Феклой больше быть не желает и сама назвала себя Маманей. Люди слушали эту байку, смеялись, потом вздыхали и приговаривали:— Опять напился! Вообще-то у Пупкина было имя — Паша. Но все вокруг, включая детей друзей и знакомых, звали его по фамилии. Это звучало потешно. Хотелось тут же хохотнуть и повторять на все лады, как дразнилку: “Пупкин! Пупкин!" Пупкин добродушно ухмылялся в усы и бороду, и сам себя тоже звал по фамилии. Имя “Паша” оторвалось от него, забылось и превратилось в обыкновенное чужое слово, на которое он даже не реагировал.Работал Пупкин дежурным электриком в онкологическом отделении городской больницы. Сутки на работе — трое дома. Пока был дома, подрабатывал фотографом. Однажды предложил старшей медсестре повесить при входе в отделение объявление: “Товарищи онкологические больные! Желающих заказать хороший портрет на памятник просьба обращаться к дежурному электрику.”Но старшей медсестре почему-то идея по вкусу не пришлась, и объявление не повесили.Вкручивая на этажах и в палатах лампочки, Пупкин невольно слушал разговоры больных. — Это еще хорошо, что меня вырвало! — разглаживая складочки на халате, говорила одна сидящая в коридоре бабушка другой. — Конечно, хорошо! — оправляя платочек, отвечала другая. — Представляешь, что бы с тобой было, если бы тебя не вырвало? —  Да, помереть могла бы! Слава Богу, что меня вырвало!  — Что ты! В таких случаях, вырвать — первое дело! Это просто счастье, что тебя вырвало! — Вот я тебе и говорю, это мне просто повезло, что меня вырвало!  — Конечно, повезло! Так вырвала — и все!  — Да-а-а! Это точно! Я как почувствовала, что меня рвать тянет, думаю, слава Богу! Вырвала, и все как рукой сняло! — И не говори! Это так хорошо, что тебя вырвало, теперь все будет хорошо! Пупкин вкручивал лампочки с бешеной скоростью, так как чувствовал, что еще немного и его тоже вырвет, и тогда он упадет со стремянки.

Жил Пупкин один. Вернее, не один, а с Маманей. С ней он разговаривал, ругался, сто раз на дню ее проклинал и не мог без нее обойтись ни минуты. Он выстроил для Мамани дом. Точнее, не дом, а кошачий дворец, с дырками, двухэтажными переходами и лестницами. Дворец стоял посреди комнаты, на проходе, но Пупкину не мешал. Маманя носилась по своему дому, как белка в колесе, и больше секунды в нем не задерживалась, продолжая беситься на шкафах и в кухонных полках, которые научилась виртуозно открывать, заскакивать во внутрь и все сбрасывать на пол. Поэтому в квартире Пупкина под ногами всегда потрескивали стеклянные осколки битой посуды.

Как-то раз друзья затащили Пупкина на вечер поэзии. Длинноносый поэт с растрепанными полуседыми патлами читал стихи, которые он называл юмористическими.  Я по улице пошел, Кошелечек я нашел. Невезучий я такой! Кошелечек был пустой! Публика ржала, крутя пальцем у виска, а поэто на полном серьезе бубнил: На панели стоят проститутки, Нет покоя у них ни минутки!  Непонятно было, кто над кем издевается — поэт над зрителями или зрители над поэтом. Пупкин сидел на полу, упираясь коленками в подбородок, и думал: “Чего я сюда приперся?” Наконец поэт иссяк и раскланялся. Все встали, с удовольствием разминая ноги и затекшие от двухчасового сидения шеи. Народ потянулся к выходу. Пупкин терпеливо сидел в своем углу на полу, разглядывая ноги выходящих, мелькающие перед его носом. Зацепившись взглядом за стройные женские лодыжки, Пупкин поднял голову и утонул в зеленовато-коричневых со смешинкой глазах, смотрящих в упор прямо на него. Пупкин встал и пошел вслед за незнакомкой. На улице женщина остановилась, поглядывая по сторонам. Пупкин закурил.  — Кого-то ждете? — споросил он. — Машину. Дочка обещала за мной приехать, — ответила женщина. Слово за слово, разговорились. Женщину звали Таней.  — Пупкин, — представился Пупкин.  — А имя у вас есть? — поинтересовалась Таня. — Да ну его к лешему! Пупкин — ивсе, меня все так зовут. — Все мне не указ, я привыкла обращаться к людям по имени. — Ну, Паша, — сдался Пупкин, — однако, это бесполезно. Если кто-нибудь на улице крикнет “Паша”, я даже не обернусь! — Но если крикнут женским голосом, то вы будете точно знать, что вас зову я, — возразила Таня, и спорить с ней Пупупкину сразу расхотелось. — А хотите я вас сфотографирую? Я — фотограф, — предложил Пупкин.  — Как кстати, — обрадовалась Таня — у нас скоро свадьба, дочка замуж выходит. Вот вам мой телефон. Позвоните — договоримся. В это время подъехала машина. —  Мам, быстрее, нам некогда! — высунулась из окна симпатичная коротко стриженная девичья головка. — До свиданья, Паша! Машина рванулась. Все произошло очень быстро. Пупкин остался стоять, сжимая в руке клочок бумаги с Таниным телефоном.На следующий день Пупкин решил позвонить Тане. Он перерыл все карманы куртки. Заветный бумажный клочок исчез……

Прошел год. Однажды, сунув руку во внутренний карман пиджака, Пупкин нашел обрывок какой-то бумажки. На нем, кроме номера телефона, ничего не было. Вспомнив историю незадачливого знакомства с Таней, Пупкин набрал номер. Ответил автоответчик. “Была-не была” решил Пупкин и, глубоко вздохнув, выпалил на одном дыхании:— Это говорит фотограф Пупкин, ну, который Паша. Если вы — Таня и помните меня, мы встречались на дурацком вечере поэзии, то позвоните мне, пожалуйста. Если это не Таня, то звонить не надо. Спасибо.Продиктовав свой номер телефона, Пупкин положил трубку и стал ждать.Таня позвонила вечером. Дочка ее вышла замуж. Таня осталась одна. Договорились встретиться на следующий день. Таня пригласила Пупкина в гости.

Войдя в Танину квартиру, Пупкин остолбенел. Это была квартира его мечты. Очень уютно. Хотелось остаться и жить здесь в ней до конца дней.Сели пить чай. Болтали о том, о сем, кто где жил, кто кем был. Пупкин хохмил. Таня смеялась. Уходя, Пупкин понял, что безнадежно влюбился. Ужасно хотелось сделать для Тани что-то необыкновенно приятное. На следующий день после работы Пупкин развил бешеную деятельность. Сбегал в магазин, принес домой огромную коробку и, не разгибая спины, трудился три часа, собирая заветный подарок. В девять часов вечера Пупкин позвонил Тане и поросил разрешения срочно приехать.                  — Сюрприз везу! — таинственно сообщил он Тане, с трудом удерживая ликование в голосе. Когда Таня открыла дверь, Пупкин стоял на пороге с блаженной улыбкой от уха до уха.                — Закрой глаза! — скомандовал он. Таня зажмурилась. Пупкин взял ее за руку и вывел на лестничную площадку.  — Смотри! Таня открыла глаза и ахнула. На площадке, весь в разноцветных шарах, стоял шикарный, самый лучший на свете велосипед с черными толстыми шинами, красно-белыми огоньками и еще какими-то рычагами и кнопками. На раме была подвешена пластмассовая бутылочка для воды.  — Я куплю себе такой же, и мы будем вместе кататься! — выдохнул Пупкин.Таня очнулась, взвизгнула, прыгнула Пупкину на шею и расцеловала его лохматую, бородато-усатую, улыбающуюся физиономию. — Сумасшедший! Ты просто сумасшедший! Спасибо! Нет, ты просто псих! — приговаривала Таня, а Пупкин только жмурился и довольно хмыкал. Эффект удался! С этого дня Таня и Пупкин расставались только на время работы. Если они не виделись, то часами болтали по телефону и все свободное время проводили вместе. В основном, встречались у Тани. Пару раз заходили к Пупкину домой. Но Маманя, с диким мяуканьем, прыгая то на колени, то на стол, не давала спокойно выпить чашку чая. Особое развлечение она нашла в том, чтобы неожиданно цапнуть Таню за ногу, после чего из-за разодранных чулок все равно приходилось ехать к Тане.— Я не хочу с тобой больше расставаться, — однажды признался Пупкин. — Переезжай ко мне, — предложила Таня. — А Маманя? — виновато вхдохнул Пупкин. — Бери с собой, — неуверенно сказала Таня, сделав несчастное лицо. —  Не могу, — еще тяжелее вздохнул Пупкин, — она разгромит весь твой уют, разобьет все, что бьется, и свалит все, что стоит.  — А знаешь, — задумчиво произнесла Таня, — мне кажется, что ее надо выпустить.  — Как выпустить? — не понял Пупкин. — Очень просто. Выпустить на улицу. Сейчас тепло, она не пропадет, по крайней мере, нагуляется.  — Я попробую, — удрученно кивнул Пупкин. Вернувшись домой в тот же вечер, он вынес кошку на улицу, поставил ее на тротуар и пошел обратно. Не успел он открыть дверь, как Маманя, ужом проскользнув у него между ног, метеором метнулась обратно. — Маманя! Вредина! Ты же рвалась на улицу! — завопил Пупкин, но кошка, ехидно поглядывая, уже сидела на верхней полке буфета.

Всю неделю Пупкин пытался выставить Маманю из дома. Он уносил ее за три квартала, прятался и убегал. Но каждый вечер кто-нибудь из соседей приносил кошку обратно.                 — Эй, Пупкин, ты что, обалдел? У тебя Маманя убежала! Еле поймал! На бери и держи ее крепче! Все вещи в квартире Пупкина были уже запакованы и частично перевезены к Тане. В последний вечер, когда остатки пакетов были погружены в машину, Пупкин взял Маманю на руки, вышел с ней на улицу, опустил кошку на землю, шмыгнул в машину и быстро захлопнул дверцу. — Гони! — приказал он шоферу, прилипнув лицом к окну. Машина тронулась. Последнее, что видел Пупкин, была остренькая мордочка Мамани, белевшая из щели между двумя домамами.— У меня не было другого выхода, — тихо шептал Пупкин. — прости меня, Маманечка, прости!