Все записи
18:52  /  11.06.14

1002просмотра

Споемте, друзья!

+T -
Поделиться:

Праздничные застолья pодительских институтских друзей я любила больше, чем сборища своих ровесников. Выпускались юморные газеты к юбилеям, сочинялись стихи, все дурачились, шутили, подкалывали друг друга, но, главное, атмосфера этих посиделок была пронизана такой любовью друг к другу, которую я больше никогда нигде не встречала.

На стол подавали все самое вкусное. Мама пекла Наполеон. А я - торт-безе. Этот торт изобрели в Ленинграде, когда муку даже днём с огнём было не "достать". Официально он назывался Айсберг, а в нашем кругу его звали Анькин торт. До чаепития торт держали в морозилке, а резать его надо было горячим ножом. Поэтому выносили и ставили на стол высокую литровую банку с кипятком и в неё макали нож после каждого нарезанного куска. У нас на столе королевой закуски была фаршированная рыба. Ее готовила всегда бабушка, а после неё мама. Если повезёт, фаршировались аристократических щуку или судака. А если нет, то мама и бабушка могли так приготовить пролетарского хека, что от судака в фаршированном виде не отличишь. Готовую рыбу укладывали на специальное огромное длинное блюдо из ещё царского Кузнецовского набора блюд, белый фарфор с зелёными завитушками по краю. Этот набор, где каждое блюдо предназначалось для чего-то определённого - мясо, пирог, пирожки, хлеб - пришлось продать перед отъездом в США, потому что это был антиквариат- на каждом блюде сзади красовалась огромная зелёная корона, двуглавый орёл и было написано "Кузнецовъ".К чаю шоколадные конфеты ставили на стол в красивых больших коробках и к ним всегда подавали серебряные щипчики. Щипчики приходилось чистить, они со временем темнели. Перед приходом гостей надо было обойти всех соседей и одолжить у них стулья, а после ухода гостей, когда уже все соседи спали, тихонечко поставить одолженные стулья под их дверью, чтобы рано утром люди могли позавтракать сидя. Ночью мы с мамой мыли посуду, вытирали и уносили к себе в комнату. Оставлять такое количество грязных тарелок на завтра было невозможно, потому что днём занимать общественную раковину на долгое время было недопустимо. И, конечно, самое большое удовольствие - это на следующий день доедать то, что осталось от праздничного вчера. И с гордостью могу признаться, что от моего торта-Бизе никогда не оставалось ни крошки!

Самое интересное за столом - это разговоры  

— Нет, вы только послушайте, как я опростоволосилась на дежурстве! — восклицала Реввека Соломоновна, седовласая солидная дама в палевой шелковой блузочке, с пеной воланов на груди и старинной камеей у горла. — Срочно надо было госпитализировать в другую клинику больного Харитонова. Я вызываю сантранспорт, диктую фамилию больного, а они меня плохо слышат, не понимают и просят передать фамилию по буквам. Мне надо придумать что-тo на букву "Х", и вдруг на меня напал ступор, как назло, в голове только одно слово, и то — непечатное. Стою и, как дура, молчу. Слава Богу, Любочка медсестра оказалась рядом, я ей сунула телефонную трубку в руку и говорю: "Продолжай!". И, главное, откуда? В жизни я этих слов не говорила!

— Рива, почитайте Фрейда, вы все поймете! — кричал с другого конца стола ее зять-красавец Ленечка.

Всегда было шумно, весело, почти так, как показывали в кино, в довоенных и послевоенных фильмах. Единственное отличие — ни родители, ни их друзья за столом никогда не пели. И в голову никому не приходило!

Но однажды... где-то в середине шестидесятых. Родителям и их друзьям было кому-то за сорок, а кому-то хорошо за пятьдесят. Праздновали день рождения маминой институтской подружки. И вдруг случилось невероятное. Им всем захотелось петь. Как? Почему? С чего? Необъяснимо. Но это был общий порыв, одна, но пламенная страсть.

Нестройным хором, неловко улыбаясь, тихонько затянули что-то еврейское.

Ломер але ля-ля-ля, ля-ля-ля...

Мелодию помнили все, слов не знал никто.

Похихикали, но петь очень хотелось. Однако робкие попытки спеть что-нибудь из современных песен ни к чему не привели. Всех хватало максимум на первую строчку, потом наступал сбой, кто в лес, кто по дрова.

И вдруг...и вдруг они запели. Дружно, весело, со словами, без единой ошибки.

Как вы думаете, что пели эти старые, как мне тогда казалось, евреи? Эти врачи и инженеры, архитекторы и учителя, кандидаты и доктора медицинских наук, профессора и даже один академик... Короче, "вшивая интеллигенция"! Какую песню знали они от начала до конца?

...Ой вы, кони, вы кони стальные!

Боевые друзья, трактора!

Веселее гудите, родные, —

Нам в поход отправляться пора!

"Мы с железным конем..." — пела мама, которая никогда даже за рулем машины не сидела.

"Все поля обойдем!" — вторил ей папа, который в в эти самые поля выезжал только с милицией и только на проиcшествия, когда там кого-нибудь убивали.

"...Соберем и засеем, и вспашем!

Наша поступь тверда,

И врагу никогда

Не гулять по республикам нашим!" — дружным хором, с блестящими глазами пел весь стол.

Допели до последней строчки, рассчувствовались, замолкли, и кто-то в тишине сказал: "Ну, евреи, вы даете!"