Все записи
22:40  /  18.07.14

1689просмотров

Я возвращаю ваш портрет…

+T -
Поделиться:

Моя подруга — диктор местного русского телевидения. Ее знают все. И все любят. У нее хорошая улыбка, ласковые глаза, приятный голос и даже вечерние новости она читает с экрана так, будто рассказывает перед сном добрую сказку. Стоит моей подруге появиться в общественном месте, к ней непременно кидаются восторженные телезрители. И тут происходит странная метаморфоза. От экранной приветливости любимого диктора не остается и следа. Ее лицо каменеет, и, хотя губы вежливо улыбаются, глаза отталкивают с такой силой, что пылкий телезритель спотыкается на полуслове, и его желание выражать восторг исчезает.

“Ну почему она такая неприступная? — мысленно удивляюсь я. — Неужели ей не приятно быть такой знаменитой, популярной, любимой?”

И вдруг жизнь моя резко переменилась. Забавные истории, которые случились со мной в первые годы жизни в Америке, я изложила на бумаге, отправила в журнал и их напечатали. С этого все началось… И вот уже я улыбаюсь с экрана телевизора. И уже ко мне в общественных местах еще не кидаются, но уже подходят.

О тщеславие! О том, что оно наказуемо, мы учили еще в школе, зазубривая наизусть знаменитую басню “Ворона и лисица”. Но кто же считает себя глупой вороной?

…Первый тревожный звоночек судьбы тех, кто на виду, я получила, когда решила перевести мои истории об эмиграции на английский язык. Переводчика я долго искала через русскую газету. И, наконец, нашла - Tамара из Ленинграда. Договорились встретиться у меня дома.

Tамара пришла ко мне, села за кухонный стол и тяжело вздохнула.

— Вот вы все про разных мужиков пишете, как они свататься приходят, а я вам вот что скажу: если бы я точно знала, что мне за это ничего не будет, то сама, своими бы руками своего мужа убила. Чего это вы побледнели? К вам это не относится. Это я так, к слову.

— Дорогушкин, можно тебя на минутку? — подал голос из комнаты мой муж. — Гони ее в шею! — прошептал он мне на ухо. — Она сумасшедшая!

— Ты что! Ну, подумаешь, у женщины проблемы с мужем! При чем тут наш перевод? Пусть человек работает.

— Ладно, я тебя предупредил, а ты как хочешь. Но я тебе повторяю, она сумасшедшая, будут проблемы.

— Послушайте, Tамара, — вернулась я в кухню. — Давайте сразу договоримся о цене. Составим договор, чтобы потом не было никаких недоразумений.

— Господи, зачем нам какой-то договор? Вы мне очень нравитесь. А о цене потом договоримся!

— Нет, нет, — твердо сказала я. — Сначала договор, потом работа и оплата только чеками. Иначе я не согласна.

Рассказы Tамара с грехом пополам перевела. Муж оказался прав, проблем было выше головы. Tамара сначала взялась за дело очень рьяно, потом ей надоело, она халтурила, пропускала куски, фразы, слова. Я следила за каждой переведенной буквой, по нескольку раз исправляя один и тот же текст. Наконец работа была закончена, и я выписала Tамаре последний чек. “Слава Богу, все! — думала я, прощаясь с чудаковатой переводчицей. — Хорошо то, что хорошо кончается. Мы не поссорились, хотя поводов было предостаточно. Конечно, ошибок в переводе полно, но теперь буду работать с редактором, он все исправит”.

Но я ошибалась. Это был еще далеко не конец.

Прошел месяц.

B одном из русскоязычных еженедельников появилось большое интервью со мной. Через пару дней после этого мне позвонил главный редактор газеты. Голос его звучал укоризненно.

— Вы очень меня подвели, — выдохнул главный редактор.

— А в чем дело? Что я сделала не так?

— Как что? Ко мне пришла женщина. Tамара. Она для вас переводила, а вы с ней не расплатились, обманули ее. А мы вам в газете дифирамбы поем. Как же так?

— Я не расплатилась? Бог с вами! У меня есть договор, оплаченные чеки! Все абсолютно законно!

— Ну, тогда извините. А с этой переводчицей, пожалуйста, разберитесь, она у нас в редакции прямо скандал закатила, будто вы ее обидели.

Звоню Tамаре. Здоровается со мной приветливо и как ни в чем не бывало.

— Tамара, у вас ко мне претензии?

— Да, — радостно сообщает мне скандалистка.

— Какие?

— Вы со мной не расплатились!

— Tамара, — взрываюсь я. — Вы договор подписывали?

— Подписывала.

— Чеки от меня, согласно договору, получили?

— Получила и теперь хочу подавать на вас в суд.

— Так каково еще рожна вам надо, Tамара? — взревела я.

— А вот теперь я считаю, что тогда, месяц назад, запросила с вас очень мало, и вы мне за мою работу не доплатили. А теперь о вас еще и в газете так красиво написали! А про меня почему не пишут? Что я — хуже вас? Выходит, вы — человек, а я говно?

— Знаете что, Tамара, подадим в суд. Вы на меня за недоплату, а я на вас за клевету.

Я шмякнула трубку на рычаг.

Господи, за что?

…На телевизионном ток-шоу ко мне подошла пухленькая женщина в черном платье. Ее широкое абсолютно круглое лицо, обращенное ко мне, сияло восторгом.

— Я восхищаюсь вами! Вы — чудо! — умильно пропела женщина в черном. — Я художница. Меня зовут Ника. Я должна вас нарисовать! Я рисую всех знаменитостей. Они мне позируют. Я собираюсь создать галерею замечательных людей русской эмиграции.

Ника перечисляла своих именитых клиентов. Многих я знала. Это были действительно талантливые и достойные люди. Однако согласиться позировать у меня не было никакой возможности. Несмотря на то, что художница жила недалеко от моего дома, выбраться к ней на два-три часа я не могла. У меня свободного времени просто не было.

Полгода Ника звонила мне домой и на работу почти каждый день. Она взывала к моему сердцу, стеная, что без моего портрета ей, как она выражалась, “не раскрутиться”. Якобы только моя популярность может помочь бедной художнице найти свою клиентуру и получить выгодные заказы.

Напрасно я объясняла, что днем работаю, как все, а по вечерам пишу, в основном, за счет сна, что у меня семья, муж, он не хочет по выходным сидеть один дома, пока я буду позировать художнице, и что, наконец, мне совсем не нужен портрет. Ника будто не слышала. Она ныла, стонала, умоляла, обещала нарисовать нечто необыкновенное и подарить мне портрет только затем, чтобы у меня дома мои друзья и знакомые могли увидеть его, прийти в восторг и заказать Никe свои портреты. Ну, пожалуйста! Ну, по-жа-луй-ста!!! Только один разочек, только пару часов!!! Ну, вы же добрая, вы не можете мне отказать! Придите, моя хорошая, я так вас прошу!

Психическая атака продолжалась и продолжалась, через шесть месяцев я сдалась. Было лето. На улице все плавилось от жары. В квартире Ники кондиционера не было. Свободного пространства тоже.

Меня художница заставила переодеться, точнее полураздеться, нацепила мне на голову какую-то дурацкую шляпу и приткнула в кресло у стены. Надо было сидеть, не шевелясь, и улыбаться. Если неосторожно двинуть рукой, то обязательно что-нибудь повалится. Все вокруг заставлено и завалено. Холсты, холсты, холсты, краски и опять холсты. Какие-то коробки с разноцветными тряпками. Старые продавленные кресла. Черная от жирной грязи кухонная раковина. Гора немытой посуды c черными отпечатками пальцев снаружи и серым налетом внутри. Такой же черный от грязи, захватанный телефон. На окнах, прямо на гвоздях, обрывки старого тюля. Заляпанный пол. И всюду магнитофонные кассеты. Их еще больше, чем холстов.

Посреди комнаты огромный мольберт. Около него под музыку мечется Ника. На ее круглом лице блаженная улыбка. Она в голос поет и, ритмично двигаясь под музыку из магнитофона, наносит на холст мазки. Такое впечатление, что ляпает их куда попало. Время от времени она, закусив нижнюю губу, взглядом старой кокотки, смотрящей в зеркало, глядит на то, что у нее получается, и вдруг, отскочив от мольберта, в голос счастливо хохочет.

— Рисовать — это лучше, чем секс! — выдыхает художница, делает очередной пирует и шлепает мазок на холст.

“Она сумасшедшая, — сквозь полудрему лениво думаю я. — Кажется, я опять влипла. Господи, хоть бы ноги унести по-добру-по-здорову”.

— Не спите! Улыбайтесь! — время от времени вопит сквозь грохочущую музыку Ника. Я вздрагиваю и принимаю нужную позу. Все это напоминает мне тюремную пытку, когда заключенного мучают, не давая ему спать.

И вот первый сеанс окончен. Можно встать, размяться и посмотреть на мольберт. К моему изумлению на картине была я. Во всяком случае, я себя сразу узнала.

— Видите, как я вас зацепила! — похвасталась Ника. — Еще пару раз придете, и будет, вообще, картинка!

— Как пару раз? Мы же договаривались только на сегодня?

— Ну, миленькая моя, ну, хорошенькая! Вы же сами видите, сколько еще работы! Вы же прелесть! Посмотрите, какая вы красавица! Я вам такой портрет отгрохаю, что все ваши знакомые просто упадут!

Конечно, она меня уломала. Раз за разом, я таскалась по жаре в душную мастерскую Ники. Муж чертыхался в машине под ее окном, томясь в ожидании. Портрет хорошел от сеанса к сеансу. Ника заливалась счастливым смехом и обещала: “Еще один раз придете — и все!” Во время сеансов, чтобы я не засыпала, Ника со мной разговаривала. Вернее, говорила только она, поскольку мне можно было только улыбаться и не двигаться.

— Я в Америке уже почти тридцать лет, — откровенничала художница, беснуясь под ламбаду у мольберта. — Хочу только рисовать, в этом вся моя жизнь. Конечно, приходиться тяжело. Надо же на что-то жить. Вот, пенсию себе выбила, будто я сумасшедшая. Я, конечно, абсолютно нормальная, но другого выхода нет. Приходится симулировать. Как вы думаете, миленькая моя, они не догадаются, что я прикидываюсь? Так боюсь, что с пенсии снимут! Очень я об этом переживаю!

“Господи, ну как ей сказать, что переживать не надо. Она действительно сумасшедшая, все без обмана. Талантливая сумасшедшая. И пенсию свою получает по праву. Но как ей об этом сказать?!”

К счастью, говорить мне было не положено. Я таращила глаза и улыбалась, хотя мне хотелось вскочить, содрать с себя дурацкие тряпки, выбежать на свежий воздух и двигаться, двигаться, двигаться!

Через три месяца Ника вручила мне мой портрет. Я протянула ей двести долларов.

— Что вы, — замахала руками Ника. — Портрет — мой вам подарок! Какие деньги?

— Деньги — за холст и краски, иначе я ничего не возьму!

После двух минут торговли “Ах, зачем вы…” “Нет, возьмите!” я все-таки всучила художнице деньги и забрала портрет.

— Ну, как? — спросила я мужа, развернув дома портрет и сияя от гордости.

— Никак, — спокойно ответил муж. — Это не ты.

— Как не я? А кто?

— Какая-то тетка в дурацкой шляпке. Художница твоя полностью свихнулась. Везет же тебе на сумасшедших! Зачем ты с ними связываешься?

— Ты ничего не понимаешь в искусстве, а Ника - прекрасный человек! Да, она со странностями, но она добрая, а ты злой! — обиделась я. — Вот куплю хорошую раму, повешу портрет на стену, тогда увидишь!

Прошел год.

Портрет в красивой серебряной раме украшал гостиную. Он был очень красивый. Правда, гости, приходя к нам, всегда спрашивали “Кто это?”, а когда я гордо отвечала, что это я, как-то странно на меня смотрели. Но это не важно. Мне портрет нравился, я себя узнавала.

Ника изредка звонила мне, зазывала в гости или оставляла на моем автоответчике странные сообщения:

“Пожалуйста, дайте мне спать! Я спать хочу! А вы со своими рассказами мне спать не даете! Я их читаю и не могу оторваться! Дайте мне спать, умоляю! Я спать хочу! Я вас не просто люблю, я вас обожаю!”

…И вдруг мне пришла повестка в суд.

От кого? От Ники.

За что? За то, что я не расплатилась за портрет.

Оказывается, она его мне продала за тысячу долларов, а я заплатила только двести. Теперь художница требует еще восемьсот.

Я позвонила Нике.

— Деньги хочу! — взвизгнула она, услышав мой голос, и бросила трубку.

Я написала сумасшедшей художнице письмо с просьбой забрать портрет и оставить меня в покое. Ответ я не получила.

— Тебе же нравилось красоваться, теперь за это надо платить! Ну и художница, сволочь такая! —не упустила случая уколоть меня моя мама.

— Я тебе говорил, она сумасшедшая, сволочь такая! — напомнил мне муж.

— Скажи, что ты ей все заплатила, пусть докажет, что нет, сволочь такая! — посоветовала мне подруга.

— Заяви, что никакого портрета у тебя нет, пусть докажет, что есть, сволочь такая! — возмутилась другая подруга.

— В Американском суде врать нельзя. Говори всю правду, и тебе ничего не будет. Эта твоя художница еще пожалеет, сволочь такая! — наставлял меня брат.

Я понимала, что мне нужны свидетели. Однако те мои друзья, которые действительно каким-то образом были причастны к истории со злополучным портретом, под тем или иным соусом идти со мной в суд категорически отказались. Зато мои другие друзья, которые вообще ничего не видели и не слышали, рвались в бой, обещая подтвердить любую мою версию. Но я решила, что раз уж говорить правду, то до конца. Bера в американское правосудие все еще теплилась в моей душе, на заседание суда я пришла с мужем.

Ника привела высокую, тощую женщину сo всклокоченными полуседыми патлами и изможденным нервным лицом. Никина знакомая вела себя странно. Она дергалась, ни с того, ни с сего жестикулировала, гримасничала, короче, выглядела, как форменная сумасшедшая. Я раньше эту женщину никогда у Ники не видела. Что она могла свидетельствовать?

Поскольку обвинителем была Ника, первое слово в суде предоставили ей. Отказавшись от услуг переводчика, на ломаном английском Ника со смиренным видом подняла вверх правую руку, поклявшись говорить одну только правду, чистую правду, ничего кроме правды, и начала беззастенчиво врать. Якобы я умоляла ее нарисовать мой портрет, обещала заплатить тысячу долларов, а, когда портрет был готов, поздно ночью явилась к Нике со своим мужем и, чуть ли не силой забрала картину, швырнув на прощанье бедной художнице вместо обещанной тысячи всего двести долларов.

Судья, американка лет пятидесяти, выслушала весь этот бред с брезгливой гримасой на лице. Я, вообще, не получила права объясниться.

— Где сейчас картина? — единственный раз посмотрела в мою сторону судья.

— У меня, но…

Оборвав меня на полуслове, судья поднялась и удалилась, процедив сквозь зубы, что о решении суда мы узнаем по почте.

Через неделю я получила письмо, из которого следовало, что я должна заплатить Нике триста долларов. Видимо, судья рассчитала так: Ника просит тысячу, я возражаю, пусть будет ни вашим, ни нашим ─ половина, то есть пятьсот, двести из которых Нике уже заплачено.

Меня колотило от бешенства. Если я воровка и грабительница, как утверждает аферистка-художница, то почему бы не заставить меня заплатить всю требуемую сумму? Если я не виновата, то платить ничего не должна. Эти поганые триста долларов, которые мне навязали, оскорбили меня до глубины души. У меня было такое чувство, будто меня обворовали, будто я вся, с головы до ног, перемазалась в грязи. И ничего, ничего нельзя было сделать. Подача на пересмотр дела стоила от тысячи долларов и выше, дешевле было заплатить эти несчастные триста.

А, может, все гораздо проще ─ кто первый стукнул, тот и прав.

Ненавистный портрет по моей просьбе муж с нескрываемым удовольствием снял и засунул за диван. Любоваться собой в Никином исполнении мне больше не хотелось. Я видеть этот паршивый портрет не могла!

Если мне кто-нибудь теперь скажет, что в американском суде надо говорить правду, одну только правду и ничего, кроме правды, я злобно расхохочусь ему в лицо.

Kогда на улице ко мне кидаются мои восторженные читатели, я делаю каменное лицо и смотрю волком.

А если кто-нибудь, малознакомый, сунется ко мне с подарком, я просто убью.