Женька, похожая в свои пятьдесят на раздобревшую Алёнушку из сказки, выросла в московской коммуналке с соседями-цыганами и мастерски владела всеми цыганскими прихватами. На Женькиных глазах на общей кухне соседи-цыгане варили из мыла с гуталином тушь для ресниц, а из обыкновенной дешевой помады с добавлением алюминиевой краски, которой в те времена серебрили могильные оградки — модную “перламутровую” помаду. Вся эта красота потом там же, на кухне, фасовалась по ворованным ярким упаковкам, и цветастые чернявые Женькины соседки продавали её на вокзалах. У этих же соседок Женька научилась гадать про дальнюю дорогу и казенный дом.

В Америку Женька приехала с мужем Эдиком, осетинским евреем, похожим на старого чубатого орла. Еще в России Эдик лишился ноги и после этого не работал ни там, ни в Америке, по инвалидности сидел дома и маялся от безделья.

Женьку в Нью-Йорке знали все, ну, или почти все. Те, кто верил, что их жизнь расписана на кофейной гуще, клюнув на телевизионный рекламный трюк, попадали в пухлые хорошо позолоченные руки гадалок с редкими восточными именами. Восточные гадалки действительно за копейки рассказывали, что все неудачи от порчи и сглаза, которые, конечно же, можно снять, но уже не за копейки, а тысячи. Удрученные и напуганные неудачники на ватных от страха ногах плелись к ясновидящим, призывно смотрящим со страниц всех русских газет. За красивые глаза, оставив у них несколько сотен, они, наконец, падали в ноги к Женьке, которая за полтинник раскидывала диковинные карты с картинками будто из детской книжки и убеждала отчаявшегося клиента, что все не так плохо, как могло было быть.

Самое удивительное, что веселые картинки в Женькиных руках почти не ошибались, и она складно и легко рассказывала о прошлом, настоящем и будущем. После контрастного душа предыдущих гаданий голубые глазки, ямочки на щечках и ангельская Женькина улыбка действовали на издерганного клиента, как ласковая теплая ванна с мыльными пузырями, поэтому Женьку любили, ей верили, а ее домашний телефон не замолкал ни днём, ни ночью.

Первым хватал телефонную трубку Женькин муж. Hе столько из желания быть полезным, сколько из ревности, которой он, как и бездельем, маялся ежедневно с утра и до вечера. Всех звонивших Эдик строго и с пристрастием допрашивал и, убедившись, что единственная цель звонка — гадание, назначал и записывал день и время встречи Женьки с клиентом. Со слухом у Эдика были проблемы, все имена и фамилии он безбожно коверкал, поэтому бедная Женька часами ломала над записями голову, пытаясь понять кто ей звонил и кто должен придти к ней на гаданье.

Весь мир, по мнению Эдика, посягал на его аппетитную игривую блондинку-жену, а Женька не только не оправдывалась во утешение мужа, но наоборот, похохатывая, утверждала, что так и должно быть, потому что лучше её нет! Когда Эдик особенно расходился и у Женьки кончалось терпение, она собирала свои вещи и отчаливала в гости сначала на неделю к одному сыну, а потом на неделю к другому. После такого перерыва, соскучившись, супруги нежно встречались вновь и месяц жили спокойно, а потом все начиналось по новой, вернее, повторялось по-старому.

Время от времени, когда Эдик особенно действовал на Женькины нервы, она прибегала ко мне посидеть и отвести душу. Во время наших посиделок обычно говорила Женька, а я с интересом слушала. Так я узнала, что Эдик и Женька учились в одном классе и свою застарелую любовь тащили по жизни, как чемодан без ручки, по принципу — нести тяжело, а бросить жалко.

Однажды вечером Женька позвонила мне по телефону и, прокричав: “Людей вокруг полно, а поговорить не с кем!”, — через полчаса уже входила ко мне в квартиру, приветливо покачивая аккуратно зализанной золотистой головкой, как всегда улыбчивая, сверкая своими веселыми голубыми глазками.

— Все! Лопнуло мое терпение! Развожусь! — с порога похохотала Женька, сияя так, будто сообщала, что выходит замуж.

— Вот те раз! — удивилась я. — Ты бы хоть для приличия взгрустнула. Чего ты радуешься?

— А что мне, плакать? Ему же хуже! Надоело всё! Да Бог с ним, — вдруг спохватилась Женька. — Пошли посидим, винца выпьем, я тебе такое расскажу, тоже обхохочешься.

Мы прошли в кухню, сели за стол, разлили по чашкам чай, а по рюмкам вино, которое принесла Женька. Я приготовилась слушать, недоумевая, почему надо хохотать над разводом. Женька отодвинула в сторону посуду и достала из кармана свою любимую колоду карт.

— Сперва я погадаю, а то мы давно не виделись, а тебе, наверное, интересно что было, что будет, чем сердце успокоится… — приговаривала она, ловко раскидывая свои картинки. — Ой, а дочка-то твоя развелась, — сообщила мне Женька то, о чём я не успела ей рассказать. — Ну и правильно, и хорошо, ничего путного из этого замужества все равно бы не вышло. Всё у неё поправится, ты сейчас на неё большие деньги потратить должна, но это десять раз окупиться, так что не переживай! Та-а-ак… Поглядим… У тебя тоже всё хорошо… Мама твоя будет здорова… Ну, всё, порядок! Теперь могу о своём!

— О, Господи, — взмолилась я. — Ты можешь толком сказать что у тебя случилось?

— А случилось то, что Эдик мой совсем спятил, на почве ревности руки распустил. Толкнул меня и по физиономии смазал. Этого еще не хватало! Дай-ка я на него карты кину, погляжу чем это он занимается?

Женька опять разбросала карты, бросила на них взгляд, рассмеялась и сгребла карты в кучу.

— Так ему, паразиту, и надо!

Я с укором посмотрела на Женьку и тяжело вздохнула.

— Ну, ладно, рассказываю всё по порядку, — наконец успокоилась Женька. — Начинаю сначала. Эдик мой сошел с ума от безделья и ревности и поднял на меня руку. Я рассвирепела и велела ему убираться ко всем чертям. А куда ему деваться? “Поезжай, — говорю, — в Москву, навести маму, поживи у неё, заодно с сестрой повидайся. Мама уже старенькая, не дай Бог, что случится, а ты с ней 10 лет не виделся!” Пошла и купила ему сама билет на самолёт в один конец, до Москвы. Хватит меня мучить, думаю, не можешь жить здесь по-человечески, живи теперь там. И отправила его. Я в Москву звонила, долетел хорошо, живет у своей мамы. Через три дня опять звоню. Mать говорит, его дома нет. На следующий день звоню. Mать к телефону не подошла. Cестра отвечает, что Эдик, мол, поехал по Москве гулять. “Далеко ли, — спрашиваю, — он на одной ноге ускачет гулять?” А сестра в ответ: “Не беспокойся, он не один, а с компанией”. Я тут же карты разложила, гляжу — всё понятно, какая у него компания — дама бубновая! Ну, ладно, думаю, Эдичка, это тебе просто так не пройдет. Чёрт старый! На одной ноге, а всё туда же! Вечером он сам звонит. “Меня, — говорит, — тут с Людкой, соседкой маминой, познакомили, она котлет нажарила и меня угощала!” Вот тебе и дама бубновая! Я так трубку и шмякнула, даже разговаривать не стала. А ко мне как раз подружка пришла — Ирка. Я скорей за карты схватилась. “Давай, — говорю, — Ирка, посмотрим, чего у него на сердце, у этого сволоча?” “Да оставь ты его в покое, — замахала Ирка. — Отдыхай. Забудь про всё. Нет его и пусть делает что хочет. Чего ты себе нервы треплешь?” “Нет! — отвечаю. — Ему это даром не пройдет! Ишь ты, каков! Котлет ему Людка нажарила! А то ему здесь котлет не хватало?” Разложила я карты, а у самой от злости прямо руки трясутся. И надо же! Казенный дом Эдику выпадает и полиция. “Какая полиция в Москве? — смеётся Ирка. — Ты совсем спятила! Не полиция у них, а милиция. Это раз. А, во-вторых, кому он нужен, твой Эдик одноногий? Успокойся!” “Нет, — говорю, — Ирка, ей-богу, неприятности у него в казённом доме. Честное слово. Так ему, паразиту, и надо!” И вот, хочешь верь, хочешь — нет, а через три дня — звонок по телефону. Сестра Эдика из Москвы звонит и рыдает в истерике. “Женечка, — вопит, — дорогая, помоги, спаси Эдика! Не знаем что делать! Эдика в милицию забрали, уже вторые сутки держат!” Оказывается, вот что случилось: Эдик-то мой — инвалид, и чтобы в Москве всеми пенсионными льготами пользоваться, свое пенсионное удостоверение, выданное когда-то в России, сберег и носил при себе, а заграничный паспорт оставил у матери. Вот так он и пошел по Москве гулять. В это время бандиты по ночам дома стали взрывать, а посему в Москве объявили повальную проверку документов, особенно у лиц кавказской национальности. Мой Эдик, хоть и еврей наполовину, по матери, а по отцу и по внешности — чистый осетин. На улице у него во время прогулочки документы и попросили. Он, конечно, свое пенсионное удостоверение показал, а там бывшая профессия написана. А Эдик мой, знаешь, кто был? Подводник-взрывник. Поэтому он и без ноги, и без слуха. Тут его, голубчика, и взяли. Притащили в милицию. Он орёт, я, мол, американец! А ему в ответ: “Да у нас этих американцев — полная каталажка!” И посадили для выяснения личности. Еле выпросил разрешение сестре позвонить, а та в панику ударилась и позвонила мне. Я кричу: ”Немедленно возьми его паспорт и визу, езжай в милицию, покажи документы и забери его!” Конечно, после этого Эдика выпустили, но три дня он там, в камере, прокантовался и натерпелся со своим лицом кавказской национальности как следует! Уже из дома, от матери позвонил мне и плачет навзрыд: “Женечка, — кричит, — родная, любимая, единственная моя, прости меня за всё! Спаси меня! Здесь дома взрывают! Я со своей внешностью из квартиры боюсь выходить, могут прибить прямо на улице! Умоляю, забери меня из этого ада! Я тебя на руках носить буду! Домой хочу! К тебе! В Америку!”

Голос у Женьки задрожал, она пригорюнилась и запричитала:

— Господи, что мне делать? Я, конечно, побежала, купила ему билет до Нью-Йорка. Теперь в субботу прилетает. И что? Ирка говорит, мол, разводись, сколько можно мучиться? А я просто не знаю…

Женька убрала со стола карты, встала и направилась к двери.

— Пойду, а то Эдик должен звонить, разволнуется, что уж ночь, а меня дома нет.

На пороге она обернулась и с разнесчастным лицом посмотрела на меня полными слез глазами.

— Ты как думаешь, разводиться мне или нет?

— Я, конечно, не гадалка, — не удержавшись, съязвила я, — но, судя по тому, как ты на него по сто раз в день карты бросаешь и по телефону в Москву названиваешь, давай, разводись, ты ж его не любишь совсем!

— Люблю! — мгновенно повеселела Женька. — И всегда любила это лицо кавказской национальности! Нет, ты представляешь, мой одноногий старенький Эдик — взрывник-злоумышленник! — Женька расхохоталась, но, спохватившись, тяжело вздохнула. — Это же просто комедия... Верно?