Все записи
20:33  /  24.05.17

2675просмотров

Силуэты

+T -
Поделиться:

В Киото я ехал на поезде. За день до поездки мы отмечали с друзьями окончание обучения в японской школе — домой вернулся заполночь. С утра, даже после третьей чашки кофе, все еще казалось, что тело существует само по себе. В дороге я открыл “Золотой Храм” Юкио Мисимы — историю безумного монаха, который сжег самый красивый храм Киото. Тоскливое описание детства будущего монаха настойчиво отдавало кислой маринованной сливой, которую японцы так любят добавить к рису. Перепрыгивая с одного образа на другой, как лягушка по кочкам, мои мысли ускакали прочь, а взгляд переместился с книги на окно.

На станции ко мне подсела японка лет двадцати пяти. Она пахла табаком и ирисами. Спарашютировав, шелковое платье улеглось на спинке кресла, подлокотниках и моих джинсах. Широкая улыбка-приветствие – редкий комплимент незнакомцу в Японии. С японцами уютно молчать. Они ценят дистанцию и умеют часами смотреть в одну точку. Love is — сидеть рядом, глядя как бармен разливает скотч. Мой внутренний компас сбился и уверенно показывал стрелкой на соседнее кресло. Я украдкой поглядывал на японку в надежде, что она заговорит первой. Прервав молчание, она попросила меня вставить ее зарядку в розетку под моим сидением. Царапая зарядкой по стене, я искал завязку для разговора. Все варианты казались либо глупыми, либо наивными и, попав наконец в розетку, я нашел выход в дремоте.

Мне снилось, что я еду на поезде. На одном из рисовых полей, мелькавших за окном, стояла цапля. Поджав одну лапу, она то ли дремала, то ли разглядывала собственное отражение в воде. Из-за дымки ее было едва видно — маленький, продолговатый силуэт. Когда я снова открыл глаза, на станции Киото накрапывал дождь, а место рядом опустело.

Я вышел из здания вокзала. За плечами висел походный рюкзак, под которым болтались привязанные за шнурки ботинки. Хомут-камера на шее, в карманах документы, деньги и телефон. Квартира, в которой жил последние два года, давно сдана новым жильцам, на работе уже забыли, как зовут, — я принц босоногого королевства с казной на полгода бродяжничества, после чего меня снова ждали оккупация, контроль, распорядок, бюджеты, квартальные планы, планерки, зарплата пятнадцатого и тридцатого, две недели отпускных, пиво в субботу, похмелье в среду, участливые глаза начальства — нужно собраться, успеть и доставить! Поднимаясь на подножку переполненного автобуса, я потерял равновесие и рухнул назад, на рюкзак. На секунду в глазах вспыхнуло, а в ушах затихло. Сверху мелкими каплями на меня плакало небо Киото. Кто-то протянул руку, еще кто-то отряхнул от пыли, после чего меня затащили в автобус. До хостела я ехал глуповато улыбаясь. 

Свою остановку я, разумеется, проехал  и вышел на следующей. Рядом был небольшой мост через неспешную реку и большие красные синтоистские ворота — тории. Ни один фильм о Японии не обходится без кадра с ними. Знакомые с детства, сегодня они смотрелись величественно и даже грозно. Дождь усиливался. Проверив на телефоне карту, я побрел в ориентировочно правильном направлении. В кедах хлюпало, штаны промокли насквозь, а сзади по ногам стучали привязанные к рюкзаку ботинки. Из очередной лужи на меня посмотрел небритый бродяга. Слегка уставший, но с довольным лицом. Все, что ему было нужно, уместилось за спиной в рюкзаке. Про все остальное можно было без сожаления забыть. Даже собственный образ, некогда казавшийся таким четким, рассыпался как бисер. Осталась мягкая, податливая как пластилин, грубая форма. Впереди показалась вывеска моего хостела.

Переодевшись в сухое, я потягивал зеленый чай в компании сотрудницы хостела Юкико. Лет тридцати, с широкой улыбкой и желтоватыми от табака зубами, она почти не говорила по-английски и ужасно восхищалась моим косноязычным японским. Тщательно артикулируя и следя за грамматикой, я вещал:

— Меня зовут До-ми-торий, лучше Ди-ма. Я русский, но живу в Америке. В Америке меня учила языку японка, а последний месяц я учился в школе в Фукуоке. Трудный язык. Япония - красивая страна, и тут все очень вкусно.

Мой лоб медленно покрывался испариной, Юкико громко восторгалась, а я кокетливо уворачивался от комплиментов. В паузах манерно дул на чай и, отхлебывая, кивал — вкусно. Наш разговор сводился к обмену предложениями, состоящими из простых слов. Бесхитростный обмен позывными с послевкусием и калорийной ценностью молодого шпината. Вскоре чай, словарный запас и дождь за окном закончились, и я сбежал есть рамен. Юкико выдала мне бумажную карту Киото, выделив на ней любимые места. 

Съев лапшу, я пошел в один из старейших районов Киото, в надежде увидеть гейко или майко. В России их всех бы назвали гейшами, но гейша из Киото все же зовется гейко, а подмастерье, еще не освоившая азы профессии, — майко. Почему-то люди запада часто считают их проститутками, хотя они всего лишь интеллектуально-культурный эскорт.

Я пытался выделить такую из толпы, но тщетно. Каждая третья девушка была в национальном костюме, взятом напрокат, и хотя отличить гейшу можно хотя бы по ярко выраженному макияжу, я так ни одну и не увидел. Но все равно стрелял взглядом по грациозным миниатюрным телам и кругловатым лицам. Говорят, японские девушки покорны...

Вечером в хостеле был бесплатный ужин с пивом, и за выставленными в ряд столами собрались все постояльцы и сотрудники. Юкико порхала от гостя к гостю, периодически подливая мне пиво.

— Как прошел твой день?

— Смотрел Киото. Ездил в бамбуковый лес, который в фильмах вечно показывают.

— Если ты хочешь увидеть не туристический Киото, сходи утром на службу в буддистский храм.

— Весело! — неуклюже вставил я первое слово, что хоть как-то подходило по контексту.

— Интересно, — осторожно поправила меня Юкико.

— А ничего, что я не буддист?

— Это не имеет значения

— У нас в храмах чужаков не любят... 

Кажется, настало утро. Тот час, когда у горожан еще “рань несусветная”, а в рыбацких деревнях лодки со снастями уже ушли в море. В комнате было тепло от заспанных тел постояльцев. В окно ничего не светило, только небо цвета пожухлой сирени развернулось простыней до горизонта. Я вылез из-под одеяла, быстро оделся и выскользнул в коридор. В гостинной одиноко шуршали ходики, перед стеклянными дверьми на улицу стояла батарея кроссовок, туфель и тапочек. Натянув свои тяжелые ботинки, я нырнул наружу.  

На улице было свежо и тихо, как в лесу. Ни ветра, ни лая собак. От такой тишины глохнешь по первости в деревнях, радуясь каждому скрипу калитки, как подтверждению трезвости рассудка. Я шел в сторону буддистского комплекса Чион-ин, занимавшего значительную территорию с садами и несколькими храмами. Территорию открывали для посетителей в пять утра, но на улицах не было ни души. Пройдя сквозь ворота, я услышал низкий гул, доносившийся из ближайшего храма:

— Оммммм, — то ли голос, то ли низкий духовой инструмент с быстрым вибрато раскачивал стены. В стороне от храма стоял традиционный деревянный навес, под которым был фонтанчик с проточной водой, которую нужно набирать в черпак и пить или умываться. Я набрал воды и, наклонившись, облил себя с затылка. Мне снова лет десять-одиннадцать, и я набираю ледяной колодезной воды в ведро и макаю в него лицо, чтобы напиться. Словно разряд тока, холодная вода на секунду вызывает вспышку в глазах и ощущение отрыва души от тела. Словно кто-то очень сильный одним рывком выдернул ее из оболочки.

— Омммм, - дребезжали голоса внутри храма.

Положив черпак на место, я подошел к массивным дверям храма. Лучи мягкого света от многочисленных свечей протискивались сквозь щели. Гул внутри нарастал, и теперь я мог уже разобрать хор монахов, то в унисон, то в интервал воющих мантры. Я стоял на месте как цапля на разливном поле и слушал оду восходящему солнцу.

Минут через двадцать монахи открыли двери и пошли в соседний храм, куда начал собираться местный люд. Человек двадцать-тридцать, они расселись на колени перед алтарем, у которого уже началась публичная служба. Рядом, шурша пакетом с ботинками (перед входом в храм положено разуваться), уселся по-японски и я. Первое время я смущенно озирался — не лишний ли я здесь. Но на меня никто не обращал внимания, ни монахи, ни прихожане. Все были наедине с собой.

Монахи замолчали и стали расходиться. Вперед вышел один из них и сел прямо напротив прихожан. Началась проповедь на японском. Колени стали сдавать — по неопытности сидеть на них долго было пыткой. Монах читал проповедь, я делал смиренное лицо и “незаметно” переваливался с боку на бок, хоть как-то облегчая страдания. Из проповеди я не понимал почти ничего, встать и уйти казалось верхом неуважения, колени окончательно затекли и заныли. Я терпел примерно минут тридцать, а когда понял, что служба может затянуться на неопределенный срок, шурша пакетом с ботинками стыдливо пополз в сторону.

На улице меня тут же пригрело весеннее солнце. Надев ботинки и размяв ноги, я пошел к выходу. На площади между храмов играли свадьбу. Невеста в пышных одеждах, со щеками цвета юного персика, держалась по-королевски: торжественно и мрачно. Рядом с ней стоял ее будущий муж в черном кимоно и важные родители. Вокруг уже собирались зеваки с фотоаппаратами. К фонтанчику с водой стояла небольшая очередь, китайские туристы галдели и фотографировались в разных позах на фоне храмового комплекса, открылась лавка по продаже сувениров. Пора было возвращаться в хостел — я уезжал из Японии.

Комментировать Всего 1 комментарий

а что -  мне понравилось."небо цвета пожухлой сирени"-даже осязаемо. Один вопрос только застрял - задам- а почему у Юкико о гейшах не спросил? Она бы сказала, где увидеть.