Все записи
11:17  /  25.08.14

98743просмотра

Жить у реки

+T -
Поделиться:

 

Впечатления от северного края, где автор вырос и куда никогда не вернется жить, потому что ему страшно

Здесь намертво встало время, зато погода переменчива: бегут облака, мигает солнце, и река то сталь, то золото. В отлив ее можно перейти вброд, в прилив она шире и глубже Невы. На обрыве такой же, как я, ценитель северной красоты:

— Слышь, на завод не ходи. Там медведь. Больной, наверно. Вишь, баб пугает.

Он сплевывает. Удобно: нет зубов. Это Русский Север, тут много таких. Это Онега, моя малая родина. Здесь я встал на лыжи и научился в шахматы. Здесь живут мои старики. Здесь тупик, слепая кишка железной дороги, конец проселка. Дальше — безлюдный поморский берег и ледяное Белое море.

— Курорт! — говорит беззубый. — Лучше Крыма! Только грибы пропали.

Я смотрю на него и вспоминаю об оставленной в Москве зубной щетке.

Купить ее в Онеге невозможно. Тут, как и всюду, закрываются заводы и открываются торговые центры, но щетки нет ни в одном. Мяса тоже, конечно, нет. Овощи по московским ценам. Дед говорит, что знает одну хорошую аптеку вверх по реке.

И мы идем. Медленно. Деду 82. С ним все здороваются. Я им горжусь. Он был когда-то зампредседателя Онежского райисполкома. Курировал культуру и здравоохранение на территории размером с Израиль. Дед живет в однокомнатной с видом на сгоревший музыкальный магазин «Петровна». Он работал до 77 лет, ничего не украл, ничего не нажил. Бабушка называет его «правдоха» и «чистоплюй». Бабушка на год младше.

В районе осталось 30 тысяч человек. Деревянные церкви, которые дед защищал с пылом научного атеиста, сгорели. А больница — кирпичная — стоит. Дед рассказывает, как отказался принимать постройку, пока не устранили 162 нарушения. Он четко помнит все цифры, помнит партийные баталии сорокалетней давности. Больницу так и открыли недоделанную, но я рад, что он ничего тогда не подписал.

Мы идем мимо аэродрома. В девяностые самолеты пропили, а взлетную полосу засадили картошкой. У нас там тоже был участок. Сейчас ни картошки, ни самолетов, но это снова зовется — аэродром.

— Свежо, — говорит дед. — Туман.

Это ошибка. Тумана нет. Это у него начинается глаукома. В здешней больнице ее не лечат. В здешней больнице почти не осталось врачей. Здешний роддом переделали в дом престарелых. И директор уже поглядывает на моих. Ехать лечиться в область — себе дороже. 200 километров проселка, четыре часа тряски. Зимой дольше из-за гололеда и волков: встают на пути и тупо смотрят. Такую дорогу можно не выдержать. Но других дорог нет.

В последней аптеке мне по знакомству, по секрету, из уважения к деду, втридорога продают ярко-зеленую детскую зубную щетку. У меня точно такая же была при Горбачеве. Тогда тоже был дефицит.

Онежский район — скудный край. Выражаясь научно, зона рискованного земледелия. Картошка с аэродрома — это максимум. Здесь ничего нет. Церкви сгорели, заводы встали, с доски почета облетели фото. Одна осталась достопримечательность: река. Куда бы ни шел, придешь к ней.

На берегу стоит все тот же, беззубый.

— Вишь: семга. Семга идет. Мимо Японии, на Порог. Вишь: Япония. Это я так Поньгу называю. Красиво, ага? Пойдем на семгу? Слышь, я ее на х..й, а она сразу ноль два, а у самой цирроз. Слышь, это теща моя. А у меня теперь депрессия, вишь. В прокуратуру сдамся. Пойдем на семгу?

Я не иду никуда, и мужик никуда не идет — дремлет себе на тополе, сваленном бурей. На фото — Онега, в Онеге семга, на том берегу — Япония.

Я думал сделать и другие фото. Мертвый порт. Ржавые корабли. Пятна пожарищ. Сгнившие бараки. Я задумывал этот текст как пощечину. Но кому и за что? Города пропадают. Вон даже Детройт. А тут — 20 тысяч жителей, плевок на карте. И у тех, кто заслужил пощечину, всегда найдутся отмазки.

Да, половина района вымерла. Но другая-то как похорошела. Да, корабли заржавели. Но появились джипы. Да, кто-то спился и сторчался. Но кто-то хорошо заработал на перепродаже еды и леса. Да, заводы закрылись. Но открылись торговые центры. Да, в них нет зубных щеток. Но это совпадение. Да, люди бедны и несчастны. Но они ведь сами виноваты. Да, конец света. Но возрождение России. Да, Онега. Но Крым!

Я не знаю, как изобразить конец света, поэтому изображу нечто противоположное.

Это онежский лингам, поморский петроглиф, таежный фаллос, самая античная штука к северу от Афин. Так эта бесплодная земля имитирует плодородие. Так матушка-тайга показывает бетонный фак. Времени, смерти, железной логике вещей, рыночной экономике. Но сегодня я принимаю этот знак на свой счет. Мол, пофоткал котиков и уехал в Москву, а стариков оставил тут.

Да я бы их давно забрал отсюда. Но некуда. И сами не хотят. Привыкли. 60 лет вместе. 60 лет на Русском Севере.

— Слава Богу, длинная жизнь — говорит бабушка

— Слава судьбе. И генам, — строго поправляет дед.

Лишняя пешка в эндшпиле: я проигрываю ему, возможно, последнюю партию в шахматы. Солнце заходит, темнеет золотая река, звенит комар. Это моё прошлое; это наше будущее.

 

Читайте также:

Онега. Река, которая убивает

Один день в умирающей стране

Теги: как жить
Комментировать Всего 9 комментариев

Евгений, очень хороший материал, спасибо.

Мы вот тут Натальей Белюшиной о Вас разговорились. После просмотра её ролика.  Поете Вы прекрасно. В смысле, смотритесь очень хорошо с гитарой в действии.  Глядя на Ваше лицо и мимику, я подумала, что в Вас должна быть финно-угорская кровь. Извините за личный вопрос:  я не ошиблась?

Спасибо. Жаль, что редко поётся.

У меня половина еврейской крови. А в русской половине многое намешано, но точно не финно-угры. Семейная легенда гласит, что бабушка на четверть персиянка (прадед действительно откуда-то из Карабаха, хоть и Иван).  

Ой, не будьте так категоричны насчет угров, Евгений. Я вот тоже всю жизнь считала,что я наполовину русская. А потом что-то почитала, что-то из семейных архивов посмотрела внимательно, что-то сопоставила. Дело в том, что на территории почти всей РФ (кроме юго-западной) всегда жили финно-угры. Начиная с неолита. И никаких других народов там не было -- никогда. И начиная с 16-го и до конца 19-го веков их последовательно и жестоко обращали в православие. Всё как полагается, с массовыми истреблениями. На северных территориях Российской Империи не-православных не осталось уже давно. Называть себя веспами или меря или ижорцами для них было равнозначно признанию в язычестве.  С последующим неотвратимым наказанием. Поэтому, когда началось какое-то документирование этого населения, то называли они себя православными великороссами.Семейная память не передавалась детям, чтобы их не подвергать опасности.

А поскольку шибко грамотными эти наши родичи  никогда не были, то через пару-другую поколений эта информация о происхождении семьи была полностью утеряна. Аналогично по всей остальной территории первоначального расселения финно-угров.  Если Ваши предки, Евгений,  коренные поморцы, то они никем, кроме финно-угров, быть просто не могут.

Мои все как раз из южных и юго-западных областей. А на север занесло в пятидесятые, он тогда процветал.

Есть, впрочем, осташковская линия, крестьяне и мещане. Под тверью не то что вепсы и меря - там даже есть аномальная область компактного заселения стопроцентных карелов. Рыжие и голубоглазые деревни. Но мои все жгучие и чернявые вплоть до конца 19 века.

Эту реплику поддерживают: Ира Зорькина

Интересно, кстати. Мой друг, рыжебородный финно-угр Володя, тоже считает меня своим. Особенно когда я пою финскую националистическую песню, которую сам же и сочинил. Что-то такое действительно есть в мимике.

Финскую националистическую? А ты нам её пел?

Орал-с. Это та, где припев из Туве Янссон. "Маленькая зимняя война"

То же  на  Соловках. Завод, перерабатывающий водоросли, закрылся в 90-х, дороги остались со времен Филиппа (16-й век), при этом есть крутые "Другие Соловки", рассекающие на супердорогих джипах (1-2 машины) и люди, которые просто любят этот край. Ссылка

Да и мои родные Боровичи недалеко ушли - места красивейшие, жители - добрейшие и широчайшей души, а живут бедно. Ссылка

"Такая наша родина..."

Люблю ее все равно. Хочу, чтобы всем хорошо жилось.