Все записи
14:03  /  13.03.19

826просмотров

Мадам Коллонтайка

+T -
Поделиться:

Эта женщина никого не оставляла равнодушным.  Никто, кажется, не был способен говорить о ней нейтральным тоном. Или безмерные восторги, или – столь же безмерная брань. Какими только эпитетами не награждали ее поклонники: и валькирия революции, и муза рабочего класса, и фея коммунистического движения…

Те же, кому же валькирия революции по душе не пришлась, находили для нее совсем другие слова.  

Иван Бунин, уже в Париже, вспоминал:

«Я её знаю очень хорошо. Была когда-то похожа на ангела. С утра надевала самое простенькое платьице и скакала в рабочие трущобы — «на работу». А воротясь домой, брала ванну, надевала голубенькую рубашечку — и шмыг с коробкой конфет в кровать к подруге: «Ну давай, дружок, поболтаем теперь всласть!»

Питирим Сорокин, русский меньшевик, ставший знаменитым американским социологом, также не числился в клубе почитателей нашей героини. Мечтал показать ее вошедшим в моду в ту пору психиатрам и психоаналитикам. Сорокин считал, что весь еереволюционный энтузиазм есть лишь опосредованное удовлетворение ненасытной нимфомании:

«Это был бы для них (Фрейда и его коллег) редкий объект».

И как часто бывает в таких случаях, правы были и обожатели, и хулители одновременно. И музой революции она была, и не только рабочие и матросы не могли устоять перед ее магнетизмом, но и аристократы, и даже короли – все были ею очарованы. И мужей меняла, как перчатки.  Страдала – это известно доподлинно, не только от злопыхателей и ненавистников – психическими расстройствами. Была страстной проповедницей «свободной любви» - и практиковала ее столь же страстно. На ее фоне другая любительница учения венского доктора Зигмунда Фрейда – знавшая не так-то уж много радостей в личной жизни немецкая суфражистка Клара Цеткин – должно быть, выглядела скромной монашенкой. 

Считала себя писательницей. Сегодня ее романы, повести, рассказы и публицистические статьи прочно забыты, но тогда, в двадцатые, когда их автор была на пике моды, их печатали литературные журналы, ими зачитывалась молодежь. Критики ломали перья: одни видели в романе «Василиса Мальгина» признак новой литературы, с новыми героями, освобожденными от уз буржуазных предрассудков, другие – посредственное, подражательное повествование с картонными героями. Словом, и тут у нее были или поклонники, или хулители. 

Генеральная тема ее прозы и публицистики была, как нетрудно догадаться, одна: свобода половых отношений:

«Первые ласкательные слова, какими обмениваются влюбленные, — это "я твоя, ты мой". Пора этой привычке исчезнуть, это остаток буржуазного представления, что "собственность" — это высшая ценность… Без этих ложных представлений исчезнут и муки ревности.»

Но когда ее возлюбленные проникались этими проповедями, и она обнаруживала, что не является для них «высшей ценностью» - переживала тяжело, болезненно…

И лишь один человек не разделял ни восторгов, ни ненависти к этой противоречивой и не всегда последовательной особе. Он относился к ней с нескрываемой ироничной снисходительностью, и это-то отношение и спасло ей жизнь. 

Это был Сталин.

«Мадам Коллонтайка». Так, по воспоминаниям Троцкого, именовал он революционную музу, посмеиваясь, попыхивая трубкой всякий раз, когда сталкивался с ее обожателями (ненавистники – те, кому повезло – были уже далече). Троцкий вспоминает, как однажды в Кремле они со Сталиным стали свидетелями небывалой сцены: революционный матрос Дыбенко, обыкновенно громыхавший своим простуженным на балтийских ветрах басом, уединившись за ширмой, с кем-то ворковал по телефону. «Это он с Коллонтайкой», - подмигнув, усмехнулся Сталин, а председатель Реввоенсовета Троцкий якобы сухо ответил, что это их личное дело. 

Впрочем, было чему усмехаться.  Какой же это был неожиданный, немыслимый еще каких-то десять лет назад, противоестественный союз!  Молодой полуграмотный матрос, головорез, не лишенный талантов, прирожденный вожак, смотревший в лицо смерти с усмешкой и с такой же усмешкой отправлявший на смерть других, и дама в летах, генеральская дочь,  madameambassadeur(во всех языках мира «посол» - мужского рода, а тут вдруг – женщина), говорившая на десятке языков, сводившая с ума блестящих донжуанов, писавшая романы…

Расставание выйдет драматическим. Тут и разница в возрасте (семнадцать лет как-никак) сказывалась, а главное, революционный матрос был родом из крестьян и эмансипированная аристократка его, видимо, порядком утомила. Он просил отпустить его к простой крестьянской девушке. Коллонтай, позабыв обо всем, к чему призывала своих читателей романами и статьями, устроила истерику. В отчаянии командарм даже стрелял в себя, но, кажется, первый раз в жизни промахнулся…

Однако не всем так повезло.

Первый поклонник юной Шурочки Домонтович, как ее тогда звали в семье, сын генерала Драгомирова, не встретив ответной страсти, стрелял в себя без промаха. Но, кажется, эта жертва нисколько не расстроила будущую фею революции.

Дочь царского генерала, прошедшего русско-турецкую войну, губернатора Тырново в освобожденной Болгарии, и выйти замуж, по замыслу родителей, должна была не иначе как за генерала. Уже и партию подходящую приглядели - ни много ни мало адъютанта государя императора. Да не тут-то было. Генерал от инфантерии Домонтович побеждал турок, а с родной дочерью справиться не мог. В пику родителям она выскочила замуж за незнатного, безумно в нее влюбленного офицера Владимира Коллонтая. Пять лет бедный во всех смыслах этого слова муж будет с тоской наблюдать, как распадается их странный брак. Она оставит его с маленьким сыном на руках и даже, когда пробьет его час, не придет проститься с покойным бывшим супругом – выступала на митинге в соседнем квартале…

Много лет спустя, в мемуарах, вспоминая этот период, она признается, что семейная жизнь тяготила ее невероятно, отвлекала от борьбы - погрязнув в домашних хлопотах, она уже не могла писать романов и повестей, и, укачивая ребенка, думала лишь о том, что это скучное занятие не дает ей уединиться… с книгой Ленина. 

Зато публичная жизнь, общественная работа манили, как магнит. В политику она бросается с головой. В 1901- м, в Женеве, знакомится с Плехановым. Через четыре года – с Лениным. Мечется между большевиками и меньшевиками. Потом, в мемуарах это свое метание предусмотрительно объяснит: душа-то лежала к большевикам, но обаяние личности Плеханова не давало до поры примкнуть к ним окончательно. 

После революции 1905 года эмигрирует в Европу, кочует из одной страны в другую, и везде митинги, собрания, заседания… Русская эмиграция политизирована, кипят словесные баталии – Коллонтай в своей среде, это не какая-то унылая семейная жизнь (ребенка тем временем воспитывает больной супруг).  Из Швеции выслали за призывы к революции – переезжает в Копенгаген. Потом Америка, две поездки с лекциями по заданию Ленина. После Февральской революции возвращается в Россию. И снова – митинги, собрания, особенно часто она среди матросов и рабочих (про этот период и писал ядовитый Бунин: утром в рабочих трущобах, а потом прыг в постель с конфетами к подружке).  

Временное правительство большевистских агитаторов арестовывает. Коллонтай сажают в Выборгскую женскую тюрьму, но ненадолго. За нее поручается и вносит залог Максим Горький. Против такого авторитета никакое правительство не устоит.

В первом Совете народных комиссаров Коллонтай – нарком общественного призрения.  На этот пост ее Ленин выдвинул. Защищает, конечно же, права женщин. 

Но кабинетной работы нашей героине мало. 13 января 1918 года во главе группы матросов, своих верных давних поклонников, Коллонтай попыталась реквизировать Александро-Невскую лавру в Петрограде. Попытка провалилась, народ бросился на защиту лавры, в первых рядах были опекаемые наркомом Коллонтай женщины. Не привыкшие к отпору матросы собрались стрелять в народ. Их пытался остановить протоиерей Петр Скипетров, взывая к совести, к человеческим чувствам. Речь его оборвал выстрел. Еще одна смерть на совести валькирии революции…

С Лениным в итоге вышла размолвка. Слишком рано посчитала себя Александра Михайловна самостоятельным политиком, слишком заигралась во фракционные игры, а Ильич этого сильно не любил. То против Брестского мира она протестовала, то по вопросам профсоюзов имела собственное мнение… в итоге дождалась последнего партийного предупреждения. 

Опалу у вождя мировой революции восприняла мучительно. Пыталась каяться, да было поздно.

Довольно быстро соратники по партии сообразили, что хлопот и неприятностей от музы и феи, зацикленной на вопросах полового освобождения, куда больше, чем пользы. Особенно в новых условиях, когда ее ораторские таланты применение находили все реже и реже.

Решение у проблемы нашлось изящное. Александру Коллонтай отправили на дипломатическую службу. 

Советская историография наградила Коллонтай званием первой женщины-посла в мире. Это не так, первой женщиной в статусе посла была знаменитая армянская писательница Диана Абгарян, однако и по сию пору это идеологическое лукавство кочует из одного учебника истории в другой.

Как бы там ни было, Александра Коллонтай в 1922 году отправляется в Кристианию, как тогда называлась столица Норвегии, и до самого окончания войны, до сорок пятого будет попеременно посольствовать в Норвегии, Мексике, Швеции (откуда ее когда-то высылали королевским указом), снова в Норвегии. Теперь уже не революционные матросы окружали ее – блестящие дипломаты, аристократы, отпрыски королевских фамилий, и все ею очарованы, ловят каждое слово, добиваются внимания…

Но самый страстный роман в ее жизни был, как ни удивительно, платоническим. 

"Это чувствуют все… Он сильнее и мужественнее их. У него есть то, чего им именно не хватает, он занят не собой, а партией, он её олицетворение, как был и Ленин. Для него дело, цель - важнее всех мелких "честолюбий", как у Троцкого и Зиновьева. И в этом его сила…

От него исходит какое-то "магнетическое" излучение. Обаяние его личности, чувство бесконечного доверия к его моральной силе, неисчерпаемой воле и чёткости мысли. Когда. (он) близко - легче жить, увереннее смотришь в будущее, и радостнее на душе.

Сталин.

"...Та напряжённая и нелёгкая работа, какую пришлось проделать за зиму, и какая, по-видимому, ещё предстоит, даёт мне право, в виде награды и поощрения, просить свидания с Вами, дорогой Иосиф Виссарионович".

«Дорогой Иосиф Виссарионович» спасал Александру Коллонтай всякий раз, когда товарищи по партии рыли для нее яму. Первый раз – в 1923-м, когда партийная комиссия заподозрила ее в «недоверии партии» и сам Валериан Куйбышев возглавлял расследование. Не забылись еще и старые ее грешки, оппозиция Ленину, так что опасность была серьезная. Куйбышев просил Сталина отозвать ее в Москву, но получил ответ, что «товарищи» считают необходимым обвинения с посла снять и оставить ее в Норвегии, где она недавно добилась большой дипломатической победы – признания королевством Советской России.

На следующий год «дорогому Иосифу Виссарионовичу» пришлось вникать в тонкости соглашения по убою тюленей, которое подготовила Коллонтай. В Совнаркоме его отчего-то подписывать не хотели… до того момента, как на заседании не появился Сталин и не пошутил про то, что что «товарищ Коллонтай перешла теперь на охрану материнства и младенчества тюленей». Поняв, на чьей стороне симпатии генерального секретаря, члены Совнаркома единогласно проголосовали за предложенный Коллонтай вариант соглашения. 

"Когда я подхожу к выходу, Сталин стоит у двери. - Ну, что довольны вы постановлением? - бросает он вполголоса, не переставая курить и чуть улыбаясь.Отвечаю: - Ещё бы, это благодаря вам, горячее спасибо.И я, не дождавшись лифта, бегу по лестнице с чувством величайшего счастья и благодарности".

Счастливая и благодарная, она снова возвращается в Норвегию…

В конце тридцатых снаряды ложились все ближе и ближе. Расстрелян бывший муж – легендарный командарм Дыбенко. Одного за другим в Москву отзывают послов: вместо нового назначения они оказываются в подвалах НКВД. Карахан, блестящий советский дипломат (его считали личным другом Сталина) арестован прямо на вокзале. Следствие. Суд. Расстрел.

Сгущаются тучи и над Александрой Михайловной. 

В августе сорок второго у посланника Советского Союза в Швеции семидесятилетней Александры Коллонтай случился инсульт. Но на этом неприятности этого года не закончились. Берия докладывает Молотову и Сталину, что в здании посольства в Стокгольме хранится личный архив, который в случае смерти Коллонтай должен быть передан ее шведскому адвокату. В архиве, по данным НКВД, содержатся тенденциозные оценки советских вождей и негативные отзывы о политики партии. Молотов рекомендует архив арестовать, Сталин, при всей симпатии к защитнице тюленей, ставит резолюцию «Согласен». 

Архив привезли в Москву (его автор в это время приходила в себя после инсульта, по посольству передвигалась в инвалидном кресле, но обязанности посланника по-прежнему исполняла) и изучили под лупой. Оценки вождей, действительно, оказались не совсем каноническими.  

«В отношении к Ленину у меня даже в период тесного сотрудничества (1917 г. - начало 1918 г.) никогда не могло сложиться такого тёплого, мягкого чувства, какое у меня сложилось и окрепло к Сталину.

В присутствии Ленина человек оставался самим собою, с ним можно было спорить, доказывать. Обычно он побеждал в споре и этим обезоруживал. Со Сталиным сдаёшься сразу, ещё до спора. В этом его сила. Его воля такова, что её надо принять или отойти от него совсем. Тех немногих, на кого его "излучение" не влияет, он сам не приемлет. Они становятся его врагами".

В общем, Ильич проигрывал ее кумиру по всем статьям. 

16 сентября 1943-го Александре Михайловне Коллонтай присвоен ранг Чрезвычайного и Полномочного посла. Архив, правда, остался в ведомстве Берии.

Дамоклов меч НКВД еще зависнет над седой головой мадам Коллонтайки. В октябре 1944-го агенты главного управления военной контрразведки СМЕРШ арестуют и доставят в Москву секретаря советского военного атташе Петра Гусева. На допросе он сознается в шпионаже в пользу Великобритании и даст чекистам много информации и о посольстве, и о после. По словам Гусева, окружение оторвавшейся от реалий жизни в СССР Коллонтай состоит большей частью из иностранцев, шофер у нее швед, приемы организовывает русская эмигрантка…

Начальник СМЕРШа Абакумов просил разрешения завести дело на Коллонтай. И снова ее спас Сталин. В возбуждении дела отказал.

Осенью сорок пятого стало ясно, что дальше исполнять обязанности посла Коллонтай уже не может: отказали левая рука и нога. Ее привозят в Москву, награждают очередным орденом, оставляют на службе в комиссариате иностранных дел. И даже – кажется, это доставило ей особенную радость – по распоряжению Сталина возвращают архив, те самые два чемодана, которые пылились в подвалах НКВД. 

Счастливая Александра Михайловна засела за мемуары.

Казалась бы, все бури и испытания позади… 

Но нет. Над головой стареющей больной мемуаристки снова сгущаются тучи. Да такие, что все предыдущие рядом с ними – легкие перистые облачка.

В январе 1947-го на стол Сталина ложится доклад министра внутренних дел Круглова. Министр докладывает, что захваченный в конце войны в чешских Судетах архив вишистского МИДа полностью изучен сотрудниками министерства. И в этом архиве оказывается нечто, делающее иллюзорными шансы Александры Михайловны мирно испустить дух в своей кровати.

А именно: регистрационные карточки осведомителя N338 Бюро разведки Генштаба Франции. Под этим номером значился советский посланник в Швеции Александра Коллонтай.

История темная, запутанная, как это обычно и бывает в мире разведок – слишком уж неправдоподобным выглядит предположение, что посланник Советского Союза оказывается завербован сотрудником французской миссии в Стокгольме, военным атташе и по совместительству разведчиком графом де Флерье. Особенно должна была насторожить анкета завербованной, в которой она названа «бывшей любовницей Ленина» (чего в богатой биографии Коллонтай не было – того не было). 

Скорее всего, это была игра или вишистской разведки, или гестапо, или самого графа де Флерье… Другое дело, что толковать сомнения в пользу подозреваемого заведено не было, и эти карточки отправили бы к стенке любого, самого высокопоставленного дипломата. Что обычно и было целью шпионской игры. 

И на этот раз Сталин приказал Коллонтай не трогать. 

Это был поистине царский подарок. Пять лет жизни.  До самой кончины в марте пятьдесят второго, едва ли не каждый день, поблекшая, но все еще страстная валькирия революции диктует воспоминания. Иногда пишет письма в Кремль, своему кумиру и спасителю – делится впечатлениями то от визита финской делегации, то от подписания договора с китайцами, и везде она видит великую мудрость, четкость мысли, железную логику…

Ни на одно письмо ответа она так и не получила. 

 

 (из книги "Обреченные победители")