А вот еще была история – из серии «каждый сходит с ума по-своему». Ее принято рассказывать с трагическим пафосом, а мне она кажется очень забавной.

Тиран Сиракуз Дионисий сходил с ума сразу несколькими способами. Традиционно, погрузившись в профессиональную хворь узурпаторов, паранойю –  начал подозревать верного брадобрея – шутка ли, в любой момент может перерезать горло. Велел брить себя дочерям. Потом, разумеется, поселилось в его голове подозрение: а дочки-то насколько в этом деле надежны: движением руки ведь могут наследством завладеть. Кончилось тем, что сам стал выжигать растительность на лице и черепе каленой ореховой скорлупой – больно, да безопасно. 

Другой манией нашего тирана была жажда литературной славы. Бенедиктов  - один из тех, кто рассказывает эту историю со слезой в голосе – пишет так: 

«Но музы не любят тиранов холодных – Творит он лишь груды рапсодий негодных, Исполненных вялой, сухой чепухи» («Дионисий и Филоксен», 1850? г.) – впрочем, может ли вялое быть одновременно сухим?.. 

Итак, Дионисий писал драмы, их ставили в театре, зрители рукоплескали, но дураком-то тиран не был и прекрасно знал цену этим восторгам. Он жаждал признания профессионалов. И однажды явился к его двору поэт Филоксен. 

Дионисий пригласил его во дворец и, пока тот наслаждался царским угощением, читал свою новую драму.  

- Ну, как? – спросил он, дочитав эпилог.

- Как, как? - ответил гость, - хреново. Занялся бы ты, царь, чем-нибудь, что более тебе пристало. 

- Ах, так, значит, - сказал Дионисий.  – Ладно. Но и тебе тоже предстоит заняться тем, что более пристало такому неблагодарному и дерзкому существу.

И отправил поэта в каменоломни. А пока тот рубил камень, принялся за новое сочинение.

И снова все повторилось. Восторги, овации – но не было у автора удовлетоврения, и послал он за новоявленным каменотесом. Того привели,  обсыпанного серой пылью, высохшего и почерневшего.

- Я тут новую вещь сочинил, - сказал тиран. – Ты пока подкрепись, а я почитаю. 

(…)

- Ну, как? – спросил Дионисий, дочитав эпилог.

Филоксен встал и, ничего не ответив автору, кивнул стражнику – мол, пошли.

- Куда это ты намылился? 

- Туда, откуда пришел. Камень рубить.

Дионисий расхохотался – и на том трудовое перевоспитание Филоксена закончилось.

(отчего трагический пафос Владимира Григорьевича Бенедиктова и прочих рассказывателей этой истории представляется нам несколько избыточным)