Рассказ публикуется из соображения "Дорого яичко к Христову дню":

 

Компания была такая: 

французский посланник  в одной далекой южной стране,  приятельские отношения с которым брат-мусью безуспешно пытался превратить в деловые;

бельгийский профессор философии, левый, как полагается, интеллектуал  (правые интеллектуалы  – это, в понимании тотально доминирующих в европейских университетских кругах левых интеллектуалов,  суть оксюморон ), которого брат-мусью невзлюбил с первого же взгляда и за спиной обзывал клоуном;

подруга бельгийского профессора философии;

мрачный германец  с ликом стоика, которого брат-мусью немедленно невзлюбил еще крепче, чем бельгийского профессора;

подруга мрачного германца,

и мы с братом-мусью.

 

Действие (если вообще это слово уместно в отношении описываемых сцен) происходило в глухой деревеньке в горах за Экс-ан-Провансом, в старинном каменном амбаре, куда компания переместилась после обильного деревенского ужина – жарить в камине остатки пиршества и пить вино.  Хозяйственный дядюшка брата-мусью переделал амбар в гостевой дом: там поселили посланника. Остальные гости разместились  в менее комфортабельном шале. В стороне от двух строений были еще римские руины, и на них хозяйственный дядюшка тоже имел виды, но строгий закон о защите древностей не позволил превратить развалины  то ли в ротонду, то ли в павильон у бассейна (вариантов у дядюшки было несколько). Власти следили за неприкосновенностью  седых камней древности строго и неподкупно.

Об этом, собственно, и заговорили.  Я предположил, что если со стороны дороги посадить живую изгородь, то муниципальные инспекторы потеряют возможность видеть руины (и их метаморфозы), а закон о неприкосновенности частной собственности не позволит им проникнуть на территорию шале.

Видимо, и такой сценарий обсуждался на семейном совете. Брат-мусью, которого следы римского величия на фамильной территории почему-то приводили в неописуемое галльское раздражение, с печалью поведал, что идея отгородиться живой изгородью от бдительного ока инспекторов  не нова, была реализована многими окрестными землевладельцами, однако все они были разоблачены после того, как инспекторы стали облетать территорию на вертолете. Штрафы, которые выплатили умники, многократно перекрыли расходы муниципальной казны на аренду геликоптеров с пилотами, и вдобавок ко всему умников еще и  заставили вернуть облагороженные руины в первоначальное состояние.

Стоический германец, хмуро вслушивавшийся в рассказ брата-мусью, на последних словах удовлетворенно кивнул, что явно не прибавило ему любви со стороны рассказчика.

Посланник, как лицо официальное, отделался банальным „

Sed

lex

“,  и сосредоточился на откупоривании бутылок.

Бельгийский профессор поправил шарфик вокруг шеи и изрек:

- Абсурд рождается из столкновения человеческого разума и безрассудного молчания мира. Камю.

- Это великий французский философ, - пояснила для нас с германским стоиком подруга профессора (несомненно, одновременно и его лучшая ученица).

Мы переглянулись.

- А я думал, это коньяк, - сказал немец (впоследствии выяснилось, что он был автором монографии о критике Канта Иоганном Фихте).

Подруга профессора брезгливо поморщилась. Профессор, сообщила она,  нежно обняв своего спутника  за шею, является  известнейшим исследователем творчества Камю и Сартра. Великих французских мыслителей  и литераторов, если кто не знает. Всем своим видом барышня  демонстрировала готовность отстаивать великих сынов Франции  от варварского цинизма иноземцев (думаю, если бы она слышала анекдоты о бельгийцах, которыми потчевали друг друга за завтраком в ожидании бельгийских гостей посланник и брат-мусью, от ее решимости  не осталось бы и следа).

О римских руинах больше никто не вспоминал. Профессор произнес яростную речь, смысл которой сводился к тому, что этические прозрения отцов экзистенциализма навсегда изменили этот мир. Разгорячившийся германец (его девушка жарила на угольях куски ветчины и к дискуссии не проявляла никакого интереса) вопрошал,  должен ли учитель  нести ответственность за деяния своих учеников, и если да, то не следует ли Сартру и  Камю разделить ответственность за то, что натворили их  кхмерские  последователи – а если нет, то не являются ли их писания всего лишь отвлеченным умствованием, пустой игрой самовлюбленного ума?

Я решил прийти на помощь немецкому товарищу:

- В философской традиции, которой я принадлежу,  есть специальный термин для обозначения отвлеченного умствования.

Девушка профессора посмотрела на меня, как на заговоривший табурет. Профессор, кажется, тоже не ожидал открытия второго фронта.

- Какой? –спросил он.

- Какой? – хором спросили  брат-мусью с посланником.

Даже подруга  сумрачного германца перестала жарить ветчину.

И я сказал это слово, используемое в нашей философской традиции для обозначения отвлеченного умствования, за последствия  которого никто не отвечает:

Рizdeuzh.

Вечер кончился хорошо.

Ящик кот-дю-рон всех сблизил и примирил.

Девушка германского стоика зажарила роскошные сосиски. Законы жанра требуют, чтобы она оказалась потом крупнейшим знатоком, например,  Сведеборга, но она, конечно, никаким знатоком Сведеборга не была – чем в значительной степени и объяснялся успех с сосисками.

Бельгийский профессор достал блокнот и записал философский термин, обозначающий в нашей традиции отвлеченные умствования.

- Le или la? –уточнил он артикль.

- Le, - ответил я:  слово мужского рода. Проверил по буквам.

У меня есть смутные подозрения, что где-нибудь в Льеже студенты философского факультета частенько слышат этот термин на лекциях. Но я за это не несу никакой ответственности.

 

(из книги "Где ты был, дурак?")