Все записи
13:00  /  11.10.13

12286просмотров

Поступление в ГИТИС «на артистку»

+T -
Поделиться:

 

Недалеко от моего дома был спа-салон, и я туда ходила, ходила исключительно к косметологу Светлане. Эта молодая симпатичная спокойная женщина вызывала у меня искреннее восхищение. Талант у меня всегда вызывает восхищение, в какой бы области он ни проявлялся. Мы с ней немного подружились, чувствуя взаимную симпатию. Ну и стали разговаривать о жизни.

Дочь у нее училась в медицинском на первом или втором курсе, на платном отделении, на бюджетное ее не взяли. «Невозможно на бюджетный поступить без блата», — коротко мне объяснила Светлана. Позже она стала обеспокоенной и вздыхала часто. Пожаловалась мне: «Совсем плохо в институте у дочери, мало того что за обучение платим, так с каждой экзаменационной сессии требуют по 150 тысяч, а то, говорят, устроим веселую жизнь. Почему? Дочь моя учится хорошо, старается, все время над учебниками сидит, хвалят ее. Почему я должна платить? Несправедливо и обидно. Да и где столько денег взять? Я столько и не заработаю».

Но к концу года Света моя прекрасная повеселела. «Решили переводить ее в Прагу с потерей года», — сообщила мне она. И перевели эту замечательную девочку, которая не могла понять и принять несправедливость, проявленную к ней ее собственной Родиной в виде алчных педагогов, в медицинский институт другой страны. И я уверена, что дочь Светланы станет прекрасным врачом, только уже не у нас. Нас же, россиян, будут лечить те, у кого родители сегодня способны заплатить за удачную сдачу экзаменов своих детишек. Я Свету поздравила с правильным решением и загрустила. «А знаешь какие раньше педагоги были?» — спросила я ее и рассказала про свою учебу и про свое поступление в институт.

Это было в середине 70-х. Училась я очень хорошо, была любознательной и энергичной, к тому же посещала Студию юного актера при Центральном телевидении. Раньше было «детское вещание», то есть готовились всякие передачи для детей, ну, а я в них принимала участие. Было нас человек двадцать в студии, которую вела ее бывшая актриса Маргарита Константиновна, красивая, умная женщина, после завершения актерской карьеры она успела еще побывать и небольшим теленачальником где-то в провинции. Мы ее обожали.

Но ближе к окончанию школы добрая Маргарита собрала всех студийцев и стала очень серьезно советовать, кому стоит пробовать поступать в театральные институты, а кому нет. Так вот мне было сказано однозначно: не стоит. «Человек ты, Таня, способный, но внешность у тебя трудная для театра и кино, если даже ты и поступишь, то потом жизнь у тебя будет очень тяжелая. Ищи другую профессию, их ведь много хороших есть, где ты свои способности проявить сможешь». Она мне добра хотела, наша руководительница.

Я ей покивала, но, как только начались прослушивания, рванула пробиваться в артистки. Ну, и не брали меня нигде, вот просто с первых туров заворачивали, не давая дочитать до конца свою программу. «Достаточно!» — останавливали меня где-то на середине басни. Но я, сжав зубы, меняя репертуар и внешний облик, как танк, перла дальше. И вот в ГИТИСе случилось чудо и меня пропустили на второй тур. На этом втором туре я предстала перед комиссией в короткой (очень короткой) зеленой вельветовой юбке, сшитой самостоятельно, но крайне нескладно, в красной кофте-«лапше» и белых гольфах. Настроение у меня было отчаянно-злое, я уже ожидала очередного «Достаточно!», но они почему-то дослушали все, что я приготовила. А стих у меня назывался «Отверженная» (Евг. Евтушенко), очень его название соответствовало моему самоощущению.

Отчитала наша десятка, и пошли абитуриенты вон из аудитории переживать, нервничать и ожидать результатов тура. И вдруг меня вызывают к педагогам, одну. Вхожу, абсолютно ничего не соображая от волнения, даже ноги дрожат. А за столом сидят небожители, педагоги будущего курса в полном составе. Я ожидала чего угодно от них, но только не строгого вопроса: «А что у тебя с зубами?» А зубы у меня были крепкие, белые, блестящие, вот только между передними верхними зияла огромная щель, диастема по-научному (это я потом узнала).

Силы оставили меня, и я жалобно просипела: «Но ведь зубы— не главное…» — «А что главное?» — строго спросил меня самый главный. «Душа», — пролепетала я. 

Кто-то хмыкнул из приемной комиссии, но строгий профессор на шутки настроен не был. «Артисток с такими зубами не бывает, — заявил он, и душа моя ухнула в пятки от этого приговора. «Короче, — вдруг неожиданно для меня продолжил он. — Делаешь зубы — берем, не сделаешь — до свиданья. Поняла?»

Я ничего не поняла, но истерично закивала и поплелась к выходу. «Да! — остановил меня главный. — Не вздумай какой-нибудь золотой зуб вставить! А то с тебя станет. Проконсультируйся с врачами, потом лучше нам все расскажи, понадобятся деньги — дадим!»

Вот какие были педагоги! Нашла я врачей, хотя это было ой как непросто, тогда ортодонтов на всю Москву было всего ничего. И взялись они за меня. Помучились и я, и моя мамочка, поотчаивались даже, но тогда добрых людей было больше. Приняли меня в ГИТИС, пустили на артистку учиться. И закончила я это славное учебное заведение с красным дипломом.

Как я люблю ГИТИС, если бы вы только знали! Сейчас он РАТИ (Российская академия театрального искусства), уж не знаю, чем им старое название не угодило, вроде ничем себя не запятнало, а даже и наоборот… И вот недавно попала я в этот самый РАТИ на первый тур прослушиваний абитуриентов. Надо мне было, вот я попросилась тихо посидеть и ни во что не вмешиваться, только понаблюдать. Меня пустили.

Слушаем мы нервных бедолаг-абитуриентов, читают кто как может… И вдруг выходит девушка. Нелепая, прямо скажем. Платьице и туфельки дешевые и некрасивые, зачем-то убрала волосы в неаккуратный пучок, да еще невидимками все заколола и читает какую-то не подходящую ей ерунду очень плохо, деланно. Я не выдержала и спрашиваю: «Вы где-то занимались?» — «В народном театре г. Мытищи», — отвечает. «А можете что-нибудь другое прочитать, не из репертуара народного театра? То, что вам самой нравится?» — «Могу», — говорит и начинает читать длинное стихотворение. Не сразу, но расходится, и концу у меня даже мурашки пошли, так она своим чтением проняла. Девушка эта последней в своей группе была. «Все свободны, подождите за дверью, вам объявят результаты».

Вышли они, и педагог-женщина, которая вела прослушивания, говорит своему помощнику: «Скажи всем, что никто на второй тур не прошел». — «Как?! — нарушила я свое обещание никуда не вмешиваться. — Вы эту девочку не берете? Она же обалденная!» — «Да,— ответила мне устало Ирина Петровна (ее так звали, условно). — Я вижу, что девочка замечательная, но наш худрук ее все равно не возьмет. Ему красивые нужны». — «А эта что? Некрасивая?! Да посмотрите, какая фигура, какие ноги от ушей, да и лицо самое сейчас модное, из него что угодно можно сделать! Ее надо переодеть и причесать — и будет звезда!» Ирина Петровна опять вздохнула и велела пригласить абитуриентку в аудиторию.

Вошла та чуть дыша, а я ее сразу вопросом по нервам: «У тебя платье другое есть?» — «Есть, есть, у меня все есть!» — стала она говорить куда-то в пространство. «Распусти волосы», — приказала Ирина Петровна. Девушка одним движением разорила свой пучок, и на плечи ей упали изумительные густые и блестящие волосы. «Вот! — радостно воскликнули мы с Ириной Петровной. — А чего ты их прячешь?» Бедняжка пребывала в прострации, а мы с воодушевлением стали ей давать советы по внешнему виду и репертуару. «Все поняла?» — поинтересовалась Ирина Петровна. Жительница Мытищ кивнула и покинула нас.

А Ирина Петровна помолчала немного и сказала: «Это я ради вас ее на второй тур пропустила, наш худрук ее все равно не возьмет».

И я не стала больше слушать абитуриентов, пошла домой. Грустно мне стало. Действительно РАТИ, а не ГИТИС, очень все поменялось. Ну, а как не поменяться? Страна-то другая стала…