Все записи
10:57  /  16.06.14

30012просмотров

Сергей Курехин. Праздник, который был с нами

+T -
Поделиться:

Доживи он — сегодня, 16 июня 2014 года, Сергею Курехину исполнилось бы шестьдесят.

Мгновенно, неожиданно сгорев в возрасте 42 лет от саркомы сердца, он поверг в шок многих — а любили его многие, хотя и по абсолютно разным причинам. Но этот шок — ничто по сравнению с ужасом того выбора, который пришлось вскоре сделать тем из его поколения, этой воробьиной стаи (ликующим гимном которой стала его Sparrow Oratorium), что выпорхнула из-под сгнившей крыши советского курятника в конце 1980-х.

Ужас курятника был не в том, что курятник, и даже не в том, что гнилой, а в том, что всех: воробьев, кур, люд, лис, пес, свин — всех в стойло и под одну крышу.

А сбежавшие из курятника и были ликующей стаей, гарцующим табуном: Гребенщиков, Курехин, Цой, Шевчук с ДДТ, «Зоопарк», «АукцЫон» (вообще весь рок-клуб); Дебижев, Мамышев-Монро, Бугаев-Африка, Трахтенберг, Шолохов, Тимур Новиков, Ханин, хотя последний и жил особняком. Но вылет был общий! Во все небо! Все гении! Все знакомы! Все питерские и в Питере — в Москве в ту пору подобного не было ничего!

Как объяснить?

В 1987-м мы с Катей Шарымовой, дочерью историка Александра Шарымова и клубного промоутера, нью-йоркской эмигрантки Натальи Шарымовой, попали на, кажется, первую ночную дискотеку в СССР. Ей отдали после полуночи ресторан «Нева» на Невском, где позже были Holliwoow Nights и Golden Dolls, а сейчас уже неважно что.

Зал был полон курсантиков-ментов, ориентированных хватать нарушителей. Навстречу нам прошел крашеный, даже не лохматый, а взорванный какой-то парень в пиджаке, увешанном медальками, как елка.

— Кто это, Кать? — спросил я, остолбенев.

— Сейчас узнаю… — она нырнула в темноту. — Говорят, какой-то Гаркуша!

Рванул жестко рок. Какой-то чувак на сцене спустил штаны вместе с трусами и, показав всем голую жопу, стал бросать в зал пригоршнями презервативы. Менты приросли к полу. Челюсти у них падали на пол и скакали, как мячики.

— Кто это, Кать?

— Сейчас… Говорят, какой-то Весёлкин…

У меня и сейчас перед глазами те менты, веселый Весёлкин и юный Гаркуша (оба, говорят, не умели петь, но какая, на фиг, разница — они умели выбивать из курятника труху!) — вот какое это было время, в которое в лазурь взмыла вся эта стая, где Курехин, безусловно, был одной из самых заметных птиц. Его «Поп-механика» была не столько новой музыкой, сколько новым воздухом, в котором и Ленин превращался в гриба, и три гриба удовлетворяли пять тысяч жаждущих кайфа.

Три блестящих фильма налиты до краев кровью и вином того времени: два соловьевских — «Асса» и «Черная роза, эмблема печали» и «Два капитана-2» Сережи Дебижева. В «Двух капитанах» БГ и Курехин в ролях двух капитанов, и две музыки переплетаются дивно, как будто два моряка, подзуживая друг друга, лезут на скорость по двум канатам, и вот уже канаты перевиты.

Но смотреть эти фильмы я сейчас не могу: ком в горле, спазм, ну это как смотреть не про то, что было, а про то, как эту свободу просрали, разменяли, профукали. И не надо только про то, что накал революции быстро сходит на кал, и про то, что всякая революция порождает реакцию, и прочую пошлую чушь. Революция сдвигает пласт, вопрос — в какую сторону и что обнажится при сдвиге пласта.

Курехин сдвигал его в сторону прорастания искусства вообще во все, во что только оно может прорастать: в стены, в людей, в площадь, в армию, в балаган. Я первый раз «Поп-механику» увидел в концертном зале «Ленинград». Кажется, в тот год, когда в гостинице «Ленинград» был пожар, выгорело три этажа, погибли люди, а Марина Влади, накинув на двери мокрые простыни, стояла на подоконнике и, не открывая окон, хладнокровно ждала, когда ее спасут пожарные… И директор гостиницы говорил печально, что надо $200 тысяч на ремонт (на что Валя Юмашев, тогда еще замглавреда «Огонька», но уже вхожий к Ельцину, сказал мне, что что-то больно мало, это мы, скинувшись, сможем собрать, — и я думал, что он шутит, но он не шутил).

Так вот, в «Ленинграде» на сцене играл военно-морской оркестр, «Поп-механика» как бы подыгрывала, а Курехин даже не дирижировал, не управлял, а выпускал одного за другим на сцену живых кроликов. И, как во сне, было отчего-то ясно, что эти кролики и есть средство управления вообще всем. А потом сцена стала уходить под сцену, и оркестр стал тонуть в подземелье, как «Варяг» или «Стерегущий», а из-под потолка стал спускаться кокон из фольги, а в коконе был Эдуард Хиль… Это я и называю прорастанием музыки во все окружающее, и в сны в том числе, и прорастание снов в реальность в том числе, — и у тебя сносит крышу.

Жаль, если вас тогда не было с нами.

Потому что все было недолго.

И если смерти Майка Науменко или Цоя были в известной степени случайными, то смерть Курехина подводила черту эпохи, ибо пласт в целом сдвигался не в ту сторону, что Курехин двигал.

Когда Курехина хоронили, гроб стоял в съемочном павильоне «Ленфильма», и fin du siècle был еще не очевиден, слишком многое сбивало с толку. И дьявольски молодой курехинский лик (кто только не писал чушь по поводу сходства с Дорианом Греем, и я в том числе). И весь этот клубящийся, невероятный курехинский акционизм, с перформансами типа «Смерть девственницы», которые казались эпатажными, хотя эпатажа там не было ни фига, там было — веселая, легкая перестановка элементов, игра с переменой валентности материала. И эта курехинская тяга к соблазнителю, человеку-пауку Дугину с его четким определением отчуждения человека от продукта труда как от главной проблемы современного мира, что и стреляло с первой страницы манифеста нацболов «Цели и задачи нашей революции», и попадало прямо в мозг (а не, как Земфире, в левую мышцу: сбиты прицелы. Но Земфира будет позже).

Все это был морок. И к Дугину тянулись, потому что Дугин был один из немногих образованных упорядочивателей хаоса, перетиральщик Цымбургского с его «Островом Россия», только упорядочивателей на манер паука в изолированной банке: он соблазнил многих, потому что был близок и мягок, а какой-нибудь Тоффлер, действительно объясняющий, что происходит, был в Америке, и его никто в Советском Союзе не знал.

Смерть Сергея Курехина физически ощутимо подводила черту под эпохой неопределенности, полифуркации, колоссальных последствий приложения даже малых усилий. Далее время «Элементов» кончилось, элементы стали застывать — в форме большой каки, и время игр и свободы закончилось.

Смерти Мамышева-Монро (дико: в бассейне на Бали), Трахтенберга (показательно: в эфире госрадиостанции «Маяк») были в этом смысле смертями отсроченными, но тоже смертями людей, которые противились не упорядочиванию эпохи до структуры, а форме структуры. Они были против строительства единого, усовершенствованного, вертикально управляемого птичника с евроремонтом для всех типов свободно поющих.

Курехин своей смертью избавил себя от выбора между тем, чтобы скурвиться, и тем, чтобы про тебя стали забывать.

Лучшие из доживших до сегодня — это как раз забытые, забывшие про деньги и про ремонт в собственном жилье.

Худшие скурвились, как скурвилась в целом страна на потреблении, на деньгах. Дело не в деньгах или не в желаниях что-то купить, дело в том, что потребление есть вчерашняя цивилизация, именно из-за вчерашнести и трещащая по швам сегодня. Запад в развитии общества массового потребления зашел в тупик — просто потому, что природные ресурсы ограничены, — и отчаянно ищет из него выходы, а мы в тупик идем.

Вот перспектива какого выбора Курехина ждала, но он избежал. И тем подвел черту, оставшись там, в лазури.

Понимаете, к тому моменту, когда в «Ассе» на финальных титрах Цой поет «Мы ждем перемен!», мальчик-бананан должен был уже быть убит старым героем в исполнении Говорухина, и старый герой должен быть убит молодой девочкой Друбич, мстящей за бананана, и точка.

А когда мальчик-бананан счастливо объединяется с Говорухиным в служении тому, кого играет Говорухин, то есть тому, кто распределяет блага в обмен на подчинение, — это и есть жуть, помойка, отстой, ожившие мертвецы.

Веселкину, кстати, говорят, уже довольно давно по пьяни отрезало трамваем ноги, и он живет в Орле у какой-то сердобольной женщины.

Это вполне по канве обрусевшего Керуака, так что чуваку, можно сказать, повезло.

 

Комментировать Всего 2 комментария

Огромное спасибо за статью!

Курехин был моим моим кумиром, нравился очень Гаркуша с его crazy looks. Вообще вспоминаю перестроечные годы с небольшой ностальгией - в воздухе витала свобода, было ощущение легкости и предвкушения больших кардинальных перемен (да и юность, конечно же, сыграла немаловажную роль).

Беспободные перформансы сногшибательной "Поп-механики", стоявшей особняком даже в ряду с Аквариумом, Наутилосом, Алисой, Звуками Му. 

Сергей был сильной личностью при внешней хрупкости. 

Помним и любим до сих пор!