Все записи
18:08  /  30.05.20

563просмотра

Как прибывает в полку

+T -
Поделиться:

Сегодня старшему сыну 33 года.

Когда он родился, мне было 27. В это время я работал главным агрономом совхоза в таежной сибирской глубинке, уютно примостившейся на берегу затейливой Берди. За околицей тихо шумела черновая тайга. Готика пихтачей в голубоватой дымке покрывала отроги Салоирского Кряжа.

Шла посевная. И тут ожила рация:

- Сын у тебя родился! Сын!

Мы назвали его Игорем.

Счастья тебе, наследник!

 

КАК ПРИБЫВАЕТ В ПОЛКУ

                                                           Ощущеньям к лицу полнота.

Тагильцев оказался прав. Как он и напророчил, на агрономовском «уазике» ездить мне не пришлось. Изредка, заведясь, он довозил меня до отдаленного поля, где со скрежетом, одышливо кашляя, замирал. После чего его волоком притаскивали к ремонтной мастерской.

– Твою мать! И эта машина, Валентиныч, у афганских моджахедов считается лучшей! – мой водитель захлопнул капот и в сердцах сплюнул. – Можешь представить?

Представить-то я мог. Но делу это мало способствовало. Вновь, я «падал на хвост» своему другу Лешке Шулеву, пересаживался на безотказный тракторенок и накручивал свой «Дакар» по непролазным сельским дорогам, не столько крутя руль, сколько держась за него, чтобы не выпасть из кабины на ухабах. А «уазик», блестя новой краской, стоял возле мастерской -памятником. То ли советскому автопрому, то ли афганским моджахедам.

Дом, как и обещал опальный агроном, к осени не сдали. Его не сдали ни зимой, ни весной, ни летом, ни следующей осенью. Мы жили с семьей в маленьком домике на краю деревни. Есть философское наблюдение: к горячей воде человек привыкает за один день, а отвыкает всю жизнь. Нельзя сказать, чтоб я был избалованным человеком. Спать на морозе, завернувшись в тулуп, ходить в кирзовых сапогах, коих я износил за годы в деревне двенадцать пар, довольствоваться куском хлеба в обед – это было нормально. Но вот горячая вода…

У жены стали распухать руки от стирки в ледяной воде. А стирать приходилось много. Грудной ребенок – большой уход. По большому счету, вообще непонятно, как выжило человечество в Сибири. Глядя в музеях на люльки-качалки, меховые одежки детей сибирских аборигенов вообще диву даешься, как (!)… как умудрялись вынянчить, вырастить ребятишек в морозной, неприветливой земле наши предки? Когда и сегодня с термометрами, тонометрами, поликлиниками, телефонами и машинами это, подчас, требует напряжения всех жизненных сил.

Рационализаторское начало живет в каждом мужике. Оно срабатывает, как только приходится включаться в дело самому. Да опять же, и жену следовало беречь: мы ждали второго ребенка. Когда вопрос о стирке пеленок встал ребром, выход я нашел достаточно быстро. Если нельзя притащить колодец со двора в дом, то почему бы не вытащить во двор поближе к колодцу стиральную машину?

Сказано – сделано! Крутишь колодезный ворот, подхватываешь ведро за склизкое, в наледи, дно и опрокидываешь его прямиком в стиральную машину. Удлинитель с розетками, прикрытый от снега, пара мощных кипятильников, и ты получаешь прачечную под открытым небом. Теперь дело за технологией: белье из машинки – в цинковую ванну, установленную на двух табуретках. Полоскать приходилось в ледяной воде. Тут уж ничего не поделаешь. Мало того, что не хватило бы никаких кипятильников, так дело еще и в том, что белье, которое прополоскали в ледяной воде, обретает совершенно другую кондицию! Отжатые мужскими руками – до стона, до писка – пеленки, распашонки, простыни и наволочки вывешиваются на протянутые во дворе веревки. Мороз хватает их на лету, вышибая из белья дух, сковывает, прежде чем ты успел перебросить простыню через веревку. За день на морозном солнце, отбеленное и выветренное белье, собираешь, словно снимаешь с насеста гигантских белых птиц. Оскальзываясь в сенях, заносишь звенящий ворох в дом, и несказанный запах морозной свежести распространяется вокруг.  И солнце, заглядывающее в низкое окно, согревает озябшие руки.

В ремонтных хлопотах, перемежаемых домашними заботами, подготовкой семян, минула зима. Под весенним солнцем просели мартовские сугробы, появились прогалины, по-иному запели деревенские петухи, и я ощутил тот самый трудно описываемый азарт земледельца. Какой-то особый подъем сил и решимость, знакомые, пожалуй, спортсменам перед соревнованиями.

Как-то, возвращаясь с директором из района, мы остановились на опушке леса. Глядя, как сползает белая шкура снега с косогора, Лень нагнулся, сорвал травинку, пожевал ее и молвил: «Быстрее бы… руки зудят». Это было сказано совершенно точно. Руки зудели, ожидая настоящей, большой работы.

Шел 1987-й год. Третью свою посевную я встречал спокойно и уверенно. У меня был опыт. В хозяйстве царил порядок. В отношениях с людьми определились все черты. У меня были друзья, Господь не оставил и без врагов, я чувствовал уважение коллег.

И посевная грянула! Каждый день – утренняя планерка-разнарядка, словно военный совет. Каждый знает свое место и свою задачу. Биться приходится с техникой, противостоять – климату. Земледелие в рискованной зоне – это вам не разводить цветы в Крыму, где сунь оглоблю в землю – вырастет телега. Неожиданный ночной заморозок способен остановить всю армаду техники, сломать тщательнейшим образом выверенные графики, перечеркнуть лелеемую агротехнику.

Постперестроечные газеты не без сарказма обсмеивали формулу советского периода: «Битва за урожай». Когда, мол, по-советски дело делать, то – битва. А если с расчетом и умом, то без войны можно обойтись.

Свидетельствую: при любых режимах, укладах и экономиках, в тех местах, где прошла моя молодость, где мне довелось заняться производством, выращивание урожая было и остается битвой. А экономический уклад – лишь характеристика организации этого неизбежного сражения.  Поэтому и дисциплину я установил военную: приказ, выполнение, отчет, разбор.

Утро начиналось с планерки.

В рассветных сумерках субботы меня разбудила жена: «Вань, похоже, началось!»

– Ну что, – бодро ответствовал я, – готовься, собирай. Проведу планерку, и двинем в роддом.

Я уже имел опыт и особенно не беспокоился. В первый раз, отвезя жену в родильный дом, я ждал известий более суток.

Натянув неизменные свои кирзачи и китайскую штормовку, я отправился в РТМ. Связавшись по рации с тремя отделениями, выслушал отчеты бригадиров, отдал необходимые распоряжения. В это время в мастерской появился директор.

– Ну что, молодцы! – поприветствовал он собравшихся. – Укладываетесь в оптимальные сроки. Передайте мою благодарность бригадам. С кукурузой тоже, надеюсь, впишитесь?

– Завтра начнем, Степан Иванович, – бодро отрапортовал я. – Если Бог даст погоду, за четыре дня должны уложиться.

Лень с одобрением покачал головой и направился к выходу. У дверей остановился и, обернувшись, спросил:

– У тебя же, кажется, жена вот-вот рожать собралась?

– Да. Утром разбудила, говорит, что уже началось, – ответил я.

Почти никогда не использующий матерного слова, мой директор спросил меня:

– Е.. твою мать! Ты что тут делаешь?

Вдохновленный столь красноречивым напутствием, я скатился с горки, на которой располагалась мастерская, завел новехонькие, только что купленные «Жигули» и, осторожно усадив Нину, поехал в район.

Жена постанывала и просила ехать помягче. Проводив ее в отделение, я вновь, куда быстрее, одолел тридцать два километра, связывающие село с районным центром, бросил у мастерской своего «Жигуленка», пересел на подобающую технику и направился на поля. На первом же поле обнаружил огрехи – плохо обработанный участок. Почву готовили круглые сутки. «Кировцы» пахали, а днем ДТ-75 таскали сцепы с сеялками. Разглядев в конце поля оранжевый «К-701» Леньки Огнева, я направился к нему с твердым намерением, заставить его исправить брак. Но едва я подъехал к трактору, в эфире раздалось: «Вершок два, Вершок два, ответьте Вершку!»

– Вершок два на связи.

– Быстро езжай, ищи цветы!

– Что такое? – совершенно искренне удивился я.

– Сын у тебя родился! Сын!

– Уже? Сын? – пробормотал я в эфир. – Я же только что…

– Это вообще делается быстро, Валентиныч! – раздался голос ветеринарного врача Орловского, будто он с утра не отходил от рации. – У тебя получилось все как надо! Поздравляю, друг мой!

Эфир ожил и загудел. Наперебой сыпались поздравления главных специалистов. Их рабочие места оборудованы рацией. Сквозь рокот «Кировцев» слышались голоса механизаторов. Рации стояли в каждом большом тракторе.

Выбравшись из своего, по полю ко мне шагал Ленька Огнев.

– Поздравляю, Валентиныч! – забасил он и протянул мне здоровенную ладонь. – Наследника выковал!

Я пожал протянутую руку и не стал говорить об огрехах.

Набрав букет «огоньков», я, было, направился в район, как вдруг меня осенило: сегодня вечером в моем маленьком домишке соберется все руководство совхоза! Это же надо будет что-то поставить на стол! И это что-то, ввиду антиалкогольной компании, проводящейся в стране, надо еще раздобыть! Развернув машину, я погнал к конторе.

– Степан Иванович! Помоги! Не лекции же о вреде алкоголя вечером читать.

Лень набрал телефон заведующего райпотребсоюзом Климантова.

– Слушай, Владимир Николаевич, у меня тут у главного агронома сын родился. Помоги с водкой. Да я понимаю, что сложно, но помоги, пожалуйста! Он сейчас к тебе подъедет.

– Езжай в райпо к Климантову.

Бог маслянинской торговли продержал меня в приемной почти час. Не глядя на меня, он буркнул:

– Ты же знаешь, как тяжело. Постановление партии и правительства. За мной следят.

Достав из ящика стола блокнот, что-то написал на странице и, вырвав листок, протянул мне.

– На склад.

Прихватив объемистую сумку, с заднего крыльца я прошел на склад.

Кладовщик посмотрел на меня, прочитал записку и, наклонив голову, поверх очков взглянул на мою сумку. Долго вздыхал, передвигал ящики, вернулся и протянул мне две запыленные бутылки водки.

– Как? – оторопел я. – Всего?

– Сколько написано: «две бутылки»!

Я взял две бутылки и бережно разместил их на дне огромной хоккейной сумки.

Цветы в больнице у меня приняли, однако сказали, что в послеродовой цветы не положены. Показать – покажут, но не отдадут.

Я возвращался в село с минимальной пользой от поездки. Лихорадочно соображая, где и как я могу достать спиртное, я все более и более склонялся к тому, что ехать нужно к Орловскому.

– Вершок четыре, Вершок четыре. Ответьте Вершку два.

– Ну что, Валентиныч? Как миссия? – отозвался Орловский.

– Встретиться бы надо.

– Подъезжай! – с готовностью ответил Орловский. – Я тут – на третьей ферме. Сам понимаешь, каким делом в эту пору ветеринарный врач на ферме занят: бычкам яйца отрезаю. Готовь сковородку!

Натурализм деревенского бытия уже перестал шокировать меня. Хотя мысль отведать телячьего горя меня точно не тешила. Похохатывая, Орловский встретил меня возле Красного уголка и с готовностью заглянул мне в глаза.

– Что-то не вижу сияния в глазах, – справился он. – Где счастье отцовства? Ты знаешь, каков процент отцовства среди половозрелых особей твоего вида? Он не так велик, как это может показаться.

– Викторыч, помоги. Не дай пропасть, – обратился я к нему. – Можешь представить, Климантов даже по записке только две бутылки дал.

– Валентиныч! – с испугом взял меня за руку Орловский. – Неужели ты усомнился в правоте решений партийного съезда?

Он увлек меня к машине.

– И мы не станем подвергать сомнению решения партии и правительства. Мы пойдем другим путем.

В комнатушке, определяемой как кабинет главного ветеринарного врача, он открыл крашеный зеленой краской сейф и вытащил толстостенную стеклянную банку с притертой крышкой.

– Вот-с-с-с! Как есть – три литра. Жидкость именуется – этиловый спирт. Предназначена для стерилизации хирургических инструментов. Сохранена в режиме жесточайшей экономии.

– Викторыч! – расплылся я. – Ты меня спас!

Перелив содержимое бутыли, в трехлитровую банку протянул ее мне. Бутыль закрыл притертой пробкой и поставил в сейф.

– Емкость строгой отчетности, – пояснил он. – Заметь – больше нет! – он обвел рукой вокруг и тщательно закрыл пустой сейф на два оборота.

– Да этого хватит! – успокоено сказал я.

– Ваня, – с грустью  возразил Орловский, – водки много не бывает.

Часов в девять вечера все главные специалисты были у меня. Понимая холостяцкое мое положение, каждый принес, чем был богат. Друг мой Леха, освежевавший по такому случаю барана, обеспечил стол чистейшим, почитаемым даже горцами мясом. Главный экономист Ванька Никифоров притащил пару запеченных в духовке куриц. Главный инженер Бруно Мергер явился с корзиной овощей и зелени.

По-деревенски простой и роскошный стол был готов. На нем воцарилась обжаренная на сале круглая картошка. Она была обставлена соленьями: белые грибы, грузди, маринованные – фирменные, от Галки Никифоровой – маслята. Она умудрялась, как и положено, очистить их от кожицы. И они сияли на блюдце, словно только что извлеченные из сосновой хвои. Свежие, из-под куриц, сваренные вкрутую яйца, жаркое из баранины. И в дополнение – совершеннейший деликатес, упомянутый в эфире Орловским.

Моего сына встречали на этом свете знающие толк в жизни люди.

Торжество открыл директор. Степан Иванович встал, поднял стопку и предложил выпить за появление на свет Нового Человека. За желанное и радостное событие, за умножение русского народа, за хозяина земли.

Выпили стоя.

Лень, как и положено первому лицу, открыв праздник, проявил деликатность: задерживаться не стал. Компания перешла к хирургической жидкости. Народ шумел, радостно произносил тосты, уминал съестное и совершенно незаметно завершил дезинфекцию и стерилизацию.

Стол еще был полон. Не все еще было сказано, а постановление партии и правительства злой угрозой повисло в воздухе.

– Я тебе говорил, Ваня, – развел пухлые ручки Орловский, – водки много не бывает. Есть такое подозрение, что ее даже достаточно не может быть.

– Викторыч! – взмолился я.

– Спирт – весь. Ты видел. Однако ж такому горю не помочь – всю жизнь виниться! Собирайся!

Мы выскользнули в весенние сумерки и поехали на одну из ферм. Отперев скрипучую дверь какой-то кладовки, в полной тьме, нырнув в завал из коробок, Орловский принялся ворочать ящики.

– Принимай! – прохрипел он и протянул мне картонную коробку. За ней последовала еще одна и еще одна. – Вот теперь – точно все! – отряхиваясь от пыли и паутины, сказал он. – Заводи!

И мы пустились в обратный путь.

Компания, успевшая поскучнеть, с интересом взирала на появившиеся картонные коробки. Жестом фокусника Орловский открыл первую и высыпал на стол груду пузырьков темного стекла. Каждый содержал грамм двадцать пять приятной сладковатой спиртовой настойки.

– Что это, Викторыч? – распробовав зелье, спросил потрясенный народ.

– «Радость сердца»: укрепляющая сердечную мышцу и тонизирующая сосудистую систему крупного рогатого скота, настойка боярышника обыкновенного: Tinctura Crataegus!

–Кратаэгус! – с почтением повторил Ванька Никифоров, откручивая голову четвертому бутыльку. В стопку входило как раз четыре.

– Если задуматься, – философски молвил Бруно Мергер, – все мы в некотором смысле…

– Вот, вот! – поддержал его Орловский, – все мы – млекопитающие и не только крупные, но и, увы, порой рогатые! Так выпьем же за верность наших любимых!

Через час стол был завален коричневыми стеклянными трупиками.  Беседа приняла неизбежный оборот: заговорили о превратностях любви. Очевидно, таково было действие боярышника обыкновенного.

Наутро вся команда главных специалистов явилась на директорскую планерку. Ни один из присутствовавших вечером на празднике жизни не сослался на хворь. Это было само по себе удивительно. Видимо сказывался лечебный эффект Tinctura Crataegus.

(автобиографический роман «Букварь моей жизни»)