Все записи
16:42  /  27.04.20

2189просмотров

Под небом Парижа. Эдуард Лимонов вспоминает о своем парижском периоде жизни

В издательстве Individuum на этой неделе выходит последняя книга Эдуарда Лимонова «Старик путешествует». По жанру это травелог - путешествие в страну воспоминаний разных времён, эпох и периодов, прожитых  знаменитым писателем. Но можно сказать, что это и путешествие в поисках самого себя. Один из самых ярких эпизодов в биографии Лимонова — его парижский период. Об этом когда-то состоялся его разговоров с журналистом Олегом Филатовым, который никогда раньше не печатался. В память об Эдуарде Лимонове «Сноб» публикует это интервью

+T -
Поделиться:

«Вот суки! Ты только послушай, что обо мне пишут», — прямо c порога заявил Дед. Передо мной стоял худощавый, подтянутый,  с небольшой седой бородкой, усами и в роговых очках великий русский писатель Эдуард Лимонов. Он был одет неприхотливо: туфли, брюки, пуловер — все темного цвета, но выглядел как всегда элегантно. Он умел одеваться по-модному, даже когда на это не хватало средств. Он был денди до мозга костей. «Ну, что стоишь. Давай, заходи!» — сказал Лимонов, захлопнул за мной черную дверь и пошел вглубь московской квартиры, мимо пожелтевших советских обоев и плаката с изображением Фантомаса, который целился на зрителя из револьвера. Я последовал за ним. Мы оказались в комнате, обустроенной под рабочий кабинет полевого командира. Лимонов жил крайне аскетично. Не выносил мебель и не любил скучных будней. Он сам задавал повестку дня. «Ты вовремя приехал. Полюбуйся, что пишут», — он сел за письменный стол, стоящий возле книжного шкафа, взял первую попавшуюся газету и принялся возмущенно пересказывать ее содержимое: «Гламурный фашист Лимонов пользуется возможностью публиковаться в глянцевых журналах. И вот, следует морально осудить подобных людей. Что значит подобных людей? Такой, как я — один!» Он был прав. Эдичка, это — он. Угловатый, скандальный, противоречивый, но в тоже время отчаянный, ранимый и жутко одинокий. Несчастнейший — он же и есть счастливейший. Он проживал свою жизнь так, как считал нужным, и брал из нее только тот контент, который нужен был книгам. Он писал тексты с завидной легкостью и регулярностью, всегда от руки: бумага, чернила и судьба человека. Говорит, привычка выработалась еще с тюрьмы, в которой он провел больше двух лет. Но, кажется, что только так Лимонов чувствовал торжество метафизики. 

*** 

«Началась сильнейшая кампания. Причем в очень такой отвратительной форме, приписывают мне лживые и клеветнические вещи, которых я никогда не делал. Они хотят лишить в буквальном смысле заработка и лишить доступа к читателю.  Но то, что я пишу для GQ, абсолютно безобидное и никакого отношения к политике не имеет», — сказал Лимонов, театрально почесывая затылок правой рукой. При этом глаза азартно горели, а голос был резкий. Очевидно, ему нравилось быть в центре внимания, высекая снопы искр из скандалов. Он был сильным раздражителем. Мстил миру, мстил себе и, как факт, загнал себя в глухой угол. Безвыходная ситуация. Позже о нем скажут, что дед — не тот, постарел, брюзжит, поссорился с оппозицией и даже сменил убеждения. Однако это будет позже. А тогда, в квартире на Нижней Сыромятнической улице, возле Курского вокзала, передо мной сидел все тот же  бунтарь и авантюрист, готовящейся отразить новый удар своего заядлого врага. «Они фактически запретили партию. И мы обратились в Страсбургский суд. И по всей вероятность есть большой шанс, что Страсбургский суд нас поддержит и признает незаконным запрещение и ликвидацию партии, — говорил Лимонов, беря в руки другую газету. — А вот сегодняшняя: «Судиться не люблю, но вынужден». Ну да, так и есть! Всю серьезность этого дела трудно переоценить. По моим подсчетам около 15 представителей власти и исполнительной, и законодательной  выступили против нас. Они боятся, что проиграют. Но мы это уже проходили. Помните, был  Солженицын — сейчас великий человек, а несколько десятилетий назад его называли не иначе как “литературный власовец”. А чем хуже “гламурный фашист”? Это из той же серии. Такое впечатление, что они хотят, чтобы мне дали за все гонения Нобелевскую премию. Ну, добьются своего».  

*** 

Это было весной 2006-го. Я приехал к Лимонову, чтобы передать гонорар и взять новый текст на публикацию. Тогда журнал, в котором я работал, печатал лимоновские колонки. Как правило, тексты, написанные от руки, три-четыре страницы, он присылал по факсу. Но деньги просил привозить наличкой. Пользуясь случаем, при каждой нашей встрече я расспрашивал его о жизни и прозе. На столе лежал диктофон, потому что воспроизвести по памяти его особую интонацию было невозможно. «Это же записывается? Я надеюсь», — поинтересовался Лимонов. Я кивнул в ответ. Он поднялся со стула и начал ходить по комнате, задумчиво поглаживая свою седую бородку. Свет пробивался через окно, и в лучах вечернего солнца Лимонов выглядел как реликт уходящей эпохи. Таких уже не делают. Я обратил его внимание на фотографии, которые висели на противоположной стене. Среди репортажных снимков 90-х, во времена его сербских подвигов, выделялся портрет, сделанный в Париже 80-х. Что это, подумал я. «Это работа знаменитого Жерара Гасто, — оживившись, ответил Лимонов на мой немой вопрос. — Он ввалился в мои апартаменты, поднял больного с кровати, затащил наверх Нотр-Дам-де-Пари и снял на фоне Парижа. За спиной Сена, а вдали видно Эйфелевою башню». Казалось, задержав взгляд на деталях, он мысленно вернулся в тот день. Париж был теплым местом прошлого, позже он напишет. У каждого, очевидно, личные отношения с этим городом, и Лимонов искусно разбил свою парижскую жизнь на мелкие осколки, из которых потом проросли его главные книги. Париж стал для Лимонова трамплином в классики, фактически подарив ему литературное бессмертие. 

***

Мне давно хотелось расспросить Лимонова о его жизни в Париже, но всякий раз он отмахивался, говорил, что не сейчас, а через месяц, может быть. И вот когда я открыл блокнот с вопросами, он обернулся и посмотрел на меня сверху и свысока, тем самым дав понять, что наш разговор пойдет только по его сценарию. Он — автор, вселенная, мне же была уготована роль кометы, пролетающей мимо. Лимонов мог быть настолько интересным рассказчиком, насколько невыносимым ворчуном, который отстреливался короткими фразами. Он не терпел неуместных вопросов. Так что, отложив блокнот в сторону, мне ничего не оставалось, как вернуться к началу.  

— Когда Вы приехали в Париж?

— Я приехал 22 мая 1980 года. Летел в одном самолете с Настасьей Кински, что меня в свое время как-то исторически тронуло. Она тогда была очень популярной юной актрисой. И я подумал, что это хороший знак. 

— Из каких вещей состояла ваша кладь?

— С собой я взял только рукописи и гантели. Мой чемодан, кстати говоря, французский пограничники задержали на таможне. Вот бы видеть их лица, когда они открывали его. Наверное, на их памяти я был единственный пассажир, который путешествовал с чугунными гантелями.  

— Расскажите про первые впечатления. Что понравилось?

— Мне все понравилось.  Мне было 36 лет. И я помнил, что написал о Париже Хемингуэй.  И я выглядел на лет 20 моложе. Мне было здорово. И сейчас, если бы не моя работа, не мои обязанности,  я жил бы там, в Париже.

— Что придумали с жильем? 

— Знаете, в то время много уже существовало агентств недвижимости. Я пошел с моим приятелем, с девочкой какой-то ирландской. Она была переводчицей. Потому что по-французски я еще не говорил. И сняли мне квартиру, вернее, студию.

— Где это было?

— Это было в старом районе, центр-восток Парижа. Недалеко от Place des Vosges — знаменитой площади, где Людовик XIII принимал парады, где жил Кардинал Ришелье и дрались мушкетеры. Затем я жил на улице Архивов. Потом жил в Еврейском квартале на Rue de Ecouffes. 

Фото: Sophie Bassouls/Sygma/Getty Images
Фото: Sophie Bassouls/Sygma/Getty Images
Эдуард Лимонов в Париже, 1987 год

— Как познакомились с вашей женой Наташей Медведевой?

— Мы познакомился в Лос-Анджелесе. Два года спустя после моего приезда в Париж. Я об это написал в моей книге «Укрощение тигра в Париже».

—Но расстались в Париже, возле фонтана Невинных… 

— Нет, мы расставались и сходились. Мы полтора года раздельно прожили, а потом опять сошлись в январе 1987 года. Какое-то время мы встречались возле фонтана Невинных. Самое интересное, что на этом месте убили Генриха IV. Это знаменитое покушение Равальяка. Там, если не ошибаюсь, сохранился дом и даже сохранилась арка, где под аркой наверху висел этот монарх, дожидаясь, когда проедет кортеж. Потом спрыгнул с кинжалом  на крышу экипажа и зарезал Генриха IV. 

—  Как решили вопрос с работой?

— Я нигде не работал. Я тогда твердо решил. То есть когда выходил из аэропорта, дал себе слово, что отныне буду жить только за счет литературы. Мне бывало порой очень голодно, холодно и херово, но я так и жил. Я свое слово сдержал.

— Сколько ваших книг было издано во Франции? 

— Семнадцать. Больше, чем у любого Солженицына. 

— Какое влияние на вас оказала французская культура?

— Ну, надо сказать, что в Америке я прожил меньше 6 лет.  Хотя тоже за это время были написаны неплохие книги «Это я, Эдичка» и «Дневник неудачника». Но я действительно во Франции сформировался как писатель. Я не зря прожил там все 80-е годы. Это было очень спокойное время. Первые, во всяком случае, семь лет. Я завел множество знакомств, и я много читал, выучив довольно быстро французский язык.  Просто набросился на французскую литературу, на то, что до этого не читал. Это сформировало меня как интеллектуала, пожалуй. Потому что до этого я что-то знал, чего-то не знал. Но общего, я  бы сказал, прочного основанного на знаниях, мировоззрении не было.  И потом я у французов научился упорядоченному мышлению. Вот русские, например, мыслить не умеют. Россия не славится своими философами. Просто нет культуры мышления. То есть все расхлябанное, либо религиозное мышление, ну такое, ненадежное бердяевское.  У французов все рационально, начиная с Декарта, так называемого картезианского периода. Но вот я многое почерпнул оттуда.  

— Что есть такого во французской литературе, чего нет в русской? 

— Ну, вы знаете, во-первых, у них не прерывалась литературная традиция. У нас же насильственно советская власть сумела страну закрыть, как консервную банку. И никакие новые идеи, которые были во внешнем мире, не проникали.  В том числе, например, идеи национализма. То есть у России как бы вырезали 70 лет. И она только жила вот этой жизнью, установленной с помощью Октябрьской революцией. Определенной социальной жизнью, в чем-то опередив  другие страны. Например, женщины во Франции только 1947 году получили право голоса. Но что касается литературы и мышления, искусства вообще, то, конечно, Франция прожила те самые годы – с 1917 вплоть до начала 1980-х – прожила вместе со всем миром, и были созданы целые литературные течения, огромные художественные школы. Франция питалась свободным воздухом.  Россия проспала это все. Она проспала сюрреализм, экзистенциализм, проспала тучу необходимых писателей и литературных направлений. То есть она прожила в банке. И это сказывается. В результате русская литература до сих пор остается такой шелудивой, неразвитой,  герметичной, склонной ко всяким почти лабораторным опытам, или такой базарно-вульгарной. 

— Звучит вызывающе. Что читали в последнее время? 

— Честно говоря, в литературном процессе я участвую исключительно индивидуально. Я не читатель, а в основном писатель. 

— Каково это быть великим писателем?

— Я не считаю себя классическим писателем. Я человек размышляющий, высказывающийся. Если и был, возможно, писателем, в какой-то традиционной форме, то до 1990 года, когда написал свой последний роман. С тех пор я даже рассказов не пишу. Я пишу эссе, воспоминания. 

— Что не так с жанром роман?  

— Жанр романа безнадежно умер. Он стал настолько затасканным, что превратился в массу глупых слов. Жанр роман пришел с третьим сословием. Он абсолютно буржуазен: родоначальниками романа были Диккенс, Бальзак и еще парочка писателей XIX века. Роман прожил 150 лет. Это достаточно почтенный возраст. И все. Есть вещи, которыми не стоит заниматься. Например, не стоит писать романы. Жанр, в котором я пишу свои книги, определяю как эссе. Это либо живая здравая мысль, либо размышления над какими-то социальными проблемами. Так, когда я сидел в тюрьме, написал две книги эссе на совершенно разные темы. Одна посвящена картине «Олимпия», которая находится в Пушкинском музее, а вторая — человеческой анатомии. Оказалось, размышлять о простых вещах сложно. 

— В какой момент писатель становиться политиком?

— Мне всегда хотелось заниматься политикой. В России тогда это было невозможно и невероятно. Еще в Нью-Йорке я стал посещать собрание всяческих партий и к анархистам ходил, потом в социалистически-рабочую партию пошел.  А во Франции я сразу стал сотрудничать с коммунистами. Позже сблизился с крупнейшей правой партией Front National и ее лидером Жан Мари Ле Пенном, с владельцем газеты Minute Жераром Пенцелелли, с сотрудниками журнала Le Chok de mois и Minute, с редактором журнала Krisis Аленом де Бенуа. Я хорошо знал положение в правом движении. Меня это интересовало, конечно.

— Вы знали Мишель Уэльбека. Какие у вас были отношения?

— Да никакие. Мы работали в газете-еженедельнике L’Idiot International в составе редакционного совета. Он был младше того контингента, который у нас был, и он не являлся лидером. Там были определенные люди: великолепный наш директор издания Жан-Эдерн Алльер, очень талантливый писатель Патрик Бессон, Марк Эдуард Наб, в общем, масса людей. И многие из них стали лауреатами всяческих премий литературных. То есть на самом деле это была элита французской литературы. Они все были моложе меня. 

— За годы парижской жизни у вас собралась обширная библиотека, которая насчитывала свыше 5000 книг. Что с ней случилось? 

— Она пропала к чертовой матери. Я оставил книги и какие-то бумаги своему приятелю французскому писателю Мишелю Бидо. Он жил тогда во флигеле, за городом Парижа. Он отнес мои книги в подвал, а потом уехал в Таиланд, меня уже не было тогда во Франции. Он оставил свою квартиру одному мужику, солдату Иностранного легиона. Когда Мишеля долго не было, месяца два или три, все подумали, что он пропал. Так вот, это солдат стал растапливать  камин всякими книгами, и мои бумаги пожгли. Первое, что он стал жечь, это книги и бумаги на незнакомом языке. В самом деле, зачем это солдату Иностранного легиона? Там, кстати, у меня был роман «Москва Майская». Он тоже сжег его. Я считал, что он недостаточно сильный, но сейчас, думаю, опубликовал бы. Потому что там было много эпизодов из моей московской жизни периода 60-х годов. Сегодня я не помню этого всего, да и лень мне вспоминать.  А так, было бы. 

— С кем из парижских приятелей поддерживаете отношения?

— Честно говоря, я не поддерживаю, в общем-то, отношения. Даже по Интернету – это не моя чашка чая пока. Не сижу, не пересылаю эсемески, а общаться письмами – это сложно. Поэтому отношения заглохли. Но надо сказать, что мои приятели в издательском бизнесе во Франции, писатели и даже актриса Изабель Аджани среди прочих – они все поддержали меня, когда я сидел в тюрьме. Подписывали в мою защиту петицию. 

— Изабель Аджани вы тоже знали? 

— Я с ней не знаком, кстати говоря. Но меня удивило то, что она поддержала меня. Наверное, читала мои книги или видела меня по телевизору.

 — Правда ли, что причиной вашего отъезда из Парижа стала активная кампания, которая началась против французских Национал-большевиков во Франции, и Ваше имя тогда активно поливали грязью в прессе?

— Нет, я уехали не по этому. Меня заинтересовало то, что происходит в России. Хотя не сразу, но я втянулся. Вначале стал писать статьи для русских газет. Я ведь вначале публиковался в «Известиях». Статьи выходили дикими тиражами, что-то вроде 17 000 000 — такой был тираж у «Известий, по-моему. Поэтому я мгновенно стал знаменитым человеком. 

—  Вы много пишите, активно печатаетесь. До сих пор верите в силу слова? 

— Конечно! Есть великие книги, которые изменили мир. Например, «Капитал» Карла Маркса или «Происхождение видов путем естественного отбора» Чарльза Дарвина. В свое время даже книга Гитлера, как к нему не относись, имела огромное влияние на германскую молодежь. 

— Свою первую прозаическую книгу «Это я, Эдичка», которая увидела свет в 1980 году  благодаря вашим парижским издателям, считаете значимой литературой XX века: «Это мощнейшая книга начинающего автора». Конец цитаты. Но переиздавать почему-то не собираетесь. С чем это связано? 

— Я до сих пор так считаю: это мощная книга. Но издавать не хочу из-за соображений чисто политических. Потому что незрелые умы, люди отсталые по фазе, они интерпретируют книгу по-своему.  

— Скандала боитесь?

— Нет, это мое личное дело, хозяин-барин. Я вообще хоть все книги могу не публиковать. Я же автор. У меня есть свои соображения на этот счет.   

— Каким должен быть современный писатель? 

— Знаете, писатель не должен быть библиотечным реликтом предыдущей эпохи. Он должен идти в ритме со временем. Он должен писать в том случае, если у него есть какая-то конструкция, которую он может предложить этому миру. Мне еще пока есть, что сказать. Поэтому пишу. 

— Как Вы думаете, почему ваши книги во Франции сегодня не печатают?

— К сожалению, Франция страна архаичная, там побаиваются меня печатать. У меня странная репутация, не на чем не основанная, в Германии. Наверное, создается какая-то легенда обо мне, что Лимонов какой-то такой… Но никуда они не денутся, рано или поздно все равно будут печатать, писать обо мне книги.  У меня еще в юности не было сомнений на этот счет. Просто в мою писательскую жизнь сегодня активно вмешивается моя политическая жизнь, и поэтому Лимонов-писатель, так сказать, страдает от Лимонова-политика. И не столько от самой деятельности, сколько от измышлений по поводу этой деятельности.  

— Кто вам ближе Лимонов-писатель или Лимонов-политик?

— Ну, что значит ближе? Куда еще ближе? Я сам себе ближе. Я выделился в астрал. Мне уже многое не интересно.  

— Вы боитесь смерти? 

— Мне 63 года. В этом возраст глупо чего-то бояться. Душа моя спокойная за то, что сделано. Партия останется, даже если я умру, и книги будут жить.

*** 

На мгновение мне показалось, что Лимонов стал доступен и человечен. Он спустился со своего пьедестала, чтобы показать что-то личное. Он пригласил меня в соседнюю комнату, в центре которой стояла большая кровать, а возле нее старый телевизор и видеомагнитофон. Достал невесть откуда VHS кассету, вставил в магнитофон и на экране появился черно-белый Лимонов, облаченный в бежевый тренч, воротник приподнят на французский манер. Он шагал по Парижу, держа в руках стопку книг, и страшно матерился. Молодой и беспечный писатель, обжигающий жестким взглядом и крепким словом. Он был похож на героя фильма-нуар, весь такой самодовольный и загадочный. «Эту видеозапись сделал мой приятель, художник Игорь Андреев. Он встретил меня на улице, когда я возвращался домой. Я получил сигнальные экземпляры моей книги от американского издательства, — довольно сказал Лимонов. — В то время я снимал квартиру, розовую мансарду на rue de Turenne, дом 86. Кстати говоря, это был мой последний адрес в Париже. Окончательно я уехал из Франции в 1994 году. То есть через 14 лет после приезда. Но надо сказать, что последние несколько лет у меня была там база. В основном я ездил по горячим точкам: много в Сербию, потом в Абхазию и Приднестровье». Запись фильма длиться почти 40 минут, при желании ее можно найти сегодня в YouTube. Но весной 2006-го, когда соцсети только начинались, эта кассета была сродни машине времени, безжалостно отправляющей нас в прошлое. С разницей в 20-лет Лимонов-политик смотрел на Лимонова-писателя отцовскими глазами, и кто его знает, о чем он думал в этот момент. Остановив видео на середине, он выключил телевизор, и мы пошли на кухню пить чай. Почему-то он всегда угощал меня черным чаем с лимоном. За разговором Лимонов больше не вспоминал о своей жизни в Париже, оставив свои секреты и скелеты будущим книгам. Но вместо этого говорил о том, что партию его подвергают репрессии, что это вызывает в обществе бурю: негодование у одних и дикий восторг у других. Говорил, что за решеткой сидит 19 нацболов, что его самого хотят осрамить в прессе, что не сдастся и будет идти до конца. На прощание он подарил мне новую книгу «Лимонов против Путина». Мы пожали друг другу руки, и он вернулся к своей политической жизни. С тех пор мы больше не виделись.