Все записи
12:00  /  11.12.14

41387просмотров

Обратный отсчет

+T -
Поделиться:

 

Умер мой папа. На часах было 3.30 ночи.

— Надо звонить куда-то, — сказала я.

— Надо, — сказал Саша, мой муж. И вызвал 03.

— Еще в милицию, кажется, надо, — сказала я.

Саша позвонил куда-то. Ему сказали — да, надо. И он вызвал 02.

И те и другие приехали быстро. Ночь — пробок нет. Дальше телефон стал звонить не переставая:

— Здравствуйте, мы знаем, что у вас случилось горе,— очень вежливым, но деловым голосом говорила женщина. — Ваш агент уже выехал к вам. Его зовут Анатолий. Он позвонит, когда будет у подъезда.

— Здравствуйте, мы знаем, что... ваш агент... Михаил. Он позвонит… — такой же

вежливый голос.

— Но к нам уже выехал агент.

— Как его зовут? — немного нервно спросила вежливая женщина.

— Анатолий.

— Это не ваш агент. В вашем районе только один. Михаил.

Телефон был уже раскален.

Дальше мне были представлены Евгений, Дмитрий, Сергей и еще какие-то, единственные официальные в районе. Которые единственные дадут справку на пособие. И вообще похоронят достойно.

— Что делать? — спросила я милиционера, составлявшего протокол.

Милиционер сказал:

— Да какая вам разница. Они все одинаковые.

Приехал агент Анатолий. Потом позвонили агенты Михаил и Евгений. Анатолий пошел с ними разбираться. Так и сказал: «Я пойду разберусь».

Мы сначала подумали, что такой интерес к мертвому папе из-за того, что он был известным артистом, но быстро поняли, что им все равно, кто он. Просто они так дерутся за клиентов. Любых, лишь бы мертвых.

Телефон продолжал звонить, предлагая лучших и настоящих агентов.

— Нужны понятые, — сказал милиционер. — Один есть — агент. Нужен еще один.

Я разбудила сына Колю, живущего этажом выше. Я не хотела ему говорить до утра, но выхода не было. Не соседей же будить.

Пришел Коля. Когда папу выносили, он закричал, как от боли. Я не плакала.

Все ушли, кроме агента. Пришло время снаряжать папу в последний путь. С кладбищем вопрос не стоял: его давно уже ждала мама на Троекуровском.

Гроб.

— Хороший нужен, — сказала я, пролистывая каталог.

— Коля, посмотри, тебе вот этот нравится?

— Не знаю, — сказал мой сын и второй раз издал этот стон.

Я решила с ним больше не советоваться. Выбирали с мужем. Выбрали гроб. Потом выбрали подушку, обивку, одеяло. Я поймала себя на мысли, что выбираю, все время думая, как это понравится папе, если это все вообще может понравиться.

Еще какие-то причиндалы. Венок. Наконец правильный агент все посчитал и ушел.

Мы с Колей и с сиделкой Гулей, которая беспрерывно тихо плакала, выпили немного вина и разошлись.

Все уже случилось.

Однажды, когда папа плохо себя почувствовал, он сказал мне. Сказал просто и очень доверчиво, как младшие просят старших:

— Ты можешь пообещать мне одну вещь?

— Любую.

— Любую не надо. Только одну. Дай мне умереть дома. В своей постели.

Я сказала:

— Обещаю.

И он тихо и очень благодарно сказал:

— Спасибо тебе, доченька.

Потом попросил еще об одном:

— Похороны сделай простые. Без этих идиотских гражданских панихид. Только чтобы отпели. Только умоляю, сделай хорошие поминки. Не жлобись.

Первую просьбу папы я выполнила. Он умер дома, в своей постели. Оставалось выполнить вторую. Хорошие поминки.

На следующий день я позвонила в ресторан, где все артисты отмечают дни рождения, премьеры и другие события. Радостные и не очень. Потом договорились об отпевании в церкви, в которую он ходил.

Потом пришла его крестная мать, моя подруга — он крестился поздно, после смерти мамы. Пришел сын Коля со своей девушкой. Потом пришла Женя, дочка мужа от первого брака. Пришла Вера. Вера — это папина старая любовь. Последние годы она все время была рядом. Уже как друг или родственник.

Мы выпивали. Гуля опять плакала, но и смеялась иногда. Потому что мы вспоминали папу.

Женя рассказывала, как только один дядя Рудик привозил ей в детстве то, о чем она мечтала. А мы все привозили всегда не то. Она всю жизнь мечтала о Барби, а ей покупали дешевых Кэнди и Шменди, короче, фуфло. И только мой папа, ни о чем не спрашивая, привез ей из Америки настоящую Барби с гардеробом.

Крестная, с легкостью достигнув определенного градуса подпития, стала рассказывать удивительную историю папиного крещения. Мы знали ее наизусть, но очередной раз слушали, как, когда по обряду они пошли вокруг стола — символической купели (крестили его дома), за ними следом три круга шел и наш персидский кот Пушок.

А дело было в том, что Пушок вообще всегда ходил следом за отцом. И по квартире, и на даче далеко в лес. Но мы не стали ее расстраивать. Она думала, что и на Пушка тогда сошла Божья благодать.

Потом пошел рассказ о том, как однажды она выпивала с ним и он стал к ней приставать.

— Рудольф Григорьевич, я же ваша крестная мать.

Других аргументов «против» у нее не нашлось, и неизвестно, чем бы это закончилось, если бы не пришла я: «Таня, мой крестный сын ко мне приставал!»

А он с ходу ответил: «Правда? А я думал, это ты ко мне приставала».

Все засмеялись, а Вера негромко сказала:

— Не сомневаюсь, что именно так и было.

Она продолжала его ревновать и мертвого. Но до конфликта не дошло.

Крестная напилась и решила почитать стихи собственного сочинения, чтобы придать дополнительную духовность этому застолью. Все мы все, кроме Гули, знали их наизусть. Она всегда их читает, когда выпьет. Обязательная программа. Стихи написаны лет сорок назад, лет в шестнадцать. О несчастной любви и вообще о трагичности этой жизни.

Я смеялась. Смеялась оттого, что представляла себе, как бы сейчас заливался мой отец.

Потом Вера рассказывала о начале их романа.

— Да я терпеть этот «Кабачок 13 стульев» не могла. И телевизионного пана Гималайского этого мелко видела. Но когда мы познакомились, и он начал говорить, я поняла: мальчик-то не прост. А потом он как-то говорит мне: «Верочка, вы что, никогда не были в Петербурге? Это надо исправить. Вы завтра не работаете?» И мы едем на Ленинградский вокзал в одиннадцать вечера. Я-то уверена была, что он меня на понт берет. Как это: билеты в Ленинград перед отходом поезда купить в 81-м? Даже мы в «Интуристе» это не могли. А он идет и возвращается через пятнадцать минут с двумя билетами СВ на «Красную стрелу», бутылкой коньяка и цыпленком табака. И всю ночь мы просто проговорили. Ничего еще не было. Но я-то влюбилась уже насмерть. Я этот день в Питере умирать буду — буду помнить. Праздник! Праздник!

Потом Вера рассказывала, как ездила с ним на гастроли. А я вспомнила о документе 70-х годов, лежащем в папином «дипломате», и достала его.

Иногда его сольники проходили в каких-то Богом забытых местах. Какой-то колхоз приглашал известного артиста к какому-нибудь празднику. Не очень зная, кого им пришлют. И когда из областного центра им звонили и кричали сквозь треск проводов, что приедет такой-то такой-то, получалось вот что (сохранена пунктуация и орфография оригинала):

ОБЯВЛЕНИЕ!
ВЕЧЕР ОТДЫХА САТИРЫ ЮМОРА
СУЧАСТИЕМ
НАРОДНОГО АРТИСТА
РУДОФЕЛЯ РУТИ
ВХОД СВОБОДЕН!
НАЧ 18ч!

Он приехал в этот колхоз, увидел это чудесное ОБЯВЛЕНИЕ и сказал:

— Как же приятно! Как хорошо и красиво вы написали! Можно я его возьму?

Кстати, с тех пор среди друзей я стала Татьяной Рудофелевной. Ну и Рути иногда. Типа француженки.

И даже плохо говорящая по-русски Гуля стала рассказывать. Как каждый раз, когда его кормила, он говорил: «А сама-то ты поела? Поешь обязательно». И каждый раз извинялся перед ней, что не может есть сам. И каждый раз говорил: «Спасибо, дорогая. Спасибо. Прости».

И она снова плакала.

Тогда я вспомнила, как он часто говорил нам с мужем в последнее время, как бы извиняясь за свою беспомощность и живучесть: «Гребаная старость! Ребятки, ну простите меня, старого ***. Ну что делать? Потерпите уж немного».

И я, рассказывая это, смогла в первый раз заплакать.

Это был хороший вечер. Мы сидели в его комнате. Мы вспоминали, вспоминали, смеялись. И он был с нами. Мы все это чувствовали.

Следующий день прошел в делах. Мы с агентом Анатолием поехали на кладбище. Он сказал, что у него возникли некоторые проблемы с оформлением справки о смерти. Дело в том, что у папы не было карты в районной поликлинике. Да и вообще ни в какой. Пришлось открывать ее для него, а потом закрывать.

Как же люто он ненавидел врачей и лекарства! В больницу он попал один раз с мениском. Произошло это на сцене, во время спектакля. Он присел и не смог разогнуться.

Травма была старой. Он все детство и молодость провел за игрой в футбол. Это была его страсть. В день трансляции важного матча с утра все в доме были предупреждены, чтобы ни у кого не было поползновений приблизиться к комнате, где стоял телевизор. Когда подходило время игры, он громогласно объявлял:

— Все! Кончено! Прекратились все разговоры!

Анатолий предупредил, что могильщики назовут свою цену, озвучил ее примерно, но, когда мы ее услышали от них самих, даже у Анатолия вытянулось лицо. Но торг на кладбище показался нам не очень уместным. И я подумала, как бы сейчас папа прокомментировал цену такой дорогой ямы для него, в которую он совсем не хотел:

— Да провались они... — сказал бы он. — Пойдем лучше в ресторан.

И мы пошли бы с ним в «Националь», или «Узбекистан», или еще куда-нибудь. И весело бы сидели. Пили и смеялись. А потом пришли бы домой, и он бы стал играть на пианино и петь. Пел бы Вертинского, потом матерные частушки, потом тюремную лирику, потом снова Вертинского, которого боготворил:

И тогда с потухшей елки
Тихо спрыгнул желтый ангел
И сказал: «Маэстро, бедный,
Вы устали, вы больны».

А потом все бы закричали: «”Мурку”! “Мурку” давай!»

И он бы запел.

«Мурка» была коронкой. Он знал все ее варианты, но любил начинать так:

Затихает утро. Наступает вечер.
Наступает дивная пора.
Вечер обещает ласковые встречи,
Ласковые встречи у окна.

Он так начинал ее петь. Очень ласково и лирично, с совсем не блатными

аккордами, а с шиком перебирая клавиши пианино.

Ласково и нежно запоет гармошка,
А за ней тихонечко и я.

Сколько нежности и какой-то затаенной тоски.

Вздрогнет занавеска, выглянет в окошко
Милая хорошая моя.

Тут, на «милой», впервые очень аккуратно вступали блатные аккорды и начинался спектакль. Он брал маленькую паузу, а потом продолжал:

С Муркой повстречался как-то я...

Снова пауза. Музыка замирала, он поворачивался к нам, чтобы все поняли важность следующего произнесенного слова.

С Муркой повстречался как-то я... НА БАЛЕ.

«Вы понимаете всю абсурдную прелесть этих слов?»

Это он не говорит. Он так смотрит на нас, его зрителей, что все уже просто валяются в истерике. Этот взгляд. Как его описать? В нем юмор к себе, ко всему великому русскому фольклору, просто радость от того, что в жизни столько прекрасной веселой глупости.

С Муркой повстречался как-то я на бале.
Девушка сияла красотой.
Но была бандитка...

Шоу продолжается, стремительно набирая драматичность.

Ну, здравствуй, моя Мурка,
Здравствуй, дорогая!

Это он уже не поет, а вызывающе выкрикивает. Угрожающе, с отчаянием человека, которому нечего терять в этой жизни. Пианино в этот момент замолкает — только тишина может поддержать трагичность ситуации.

И тут же. Неожиданно лирично:

Здравствуй, моя Мурка, и прощай...

А финал! Финал-то какой! Я его только у него слышала:

Красный гроб с цветами НИЖЕ опускали,

И он с любовью Мурку принимал.

Я стояла у еще не вырытой могилы и думала, как завтра будут НИЖЕ опускать гроб моего отца.

Похороны

Мы пошли в церковь. Там был уже много народу. Большинство — мои друзья. С дачи приехали рабочие из южных республик бывшей страны. Все они имели слабое представление об искусстве. Просто знали про него, что артист, но это их мало интересовало. Друзьями они становились после того, как Саша, мой муж, приглашал их на какие-то работы. А потом они все просто приходили к нему в гости, приносили какие-то дары Востока. Мы для них были работодатели, а его они любили.

Гроб уже стоял. Я подошла к нему, и первое, что бросилось мне в глаза, — серебряные, в диких блестках, рюшечки по периметру и такая-же подушка. Мне стало плохо.

Почему папа еще не перевернулся в этом диком гробу? Это было воплощением того, над чем он всю свою жизнь громко ржал.

И я стояла, нервно смеясь и показывая пальцем на этот блеск. Сияние занавеса дешевого варьете.

Муж, который пришел в церковь раньше, уже пережил этот ужас и теперь волновался только за мою реакцию. Лицо у него было растерянное. А я только громко спрашивала:

— ЧТО ЭТО? ЧТО ЭТО?! Мы же простые белые выбирали!

Подбежал агент Анатолий и стал, заикаясь, говорить:

— Понимаете, обшивка и подушка идут в комплекте к этому гробу! Я сам только утром увидел. Ничего сделать уже не мог. Простите.

Я стала подходить к пришедшим друзьям со словами:

— Нет, вы это видели? Вы видели этот ужас?!

Но к гробу тянуло. Я постаралась не замечать исходившее от него всеми цветами радуги сверкание. Я вгляделась в лицо папы.

Я усталый старый клоун.
Я мечом машу картонным.
И в лучах моей короны
Умирает светоч дня.

Он любил эту песню. Как в воду глядел.

Какой же он лежал красивый. И только у глаз смеховые морщинки. Он же так любил смеяться. Но главное. Он и сейчас улыбался! Улыбался не спокойной улыбкой, а именно своей! Своей улыбкой любви к жизни.

Я не могла на него налюбоваться, как и всегда. Мой красавец.

Я смотрела на него и радовалась тому, что он сейчас не может сказать все, что он думает по поводу этого дорогого гроба. Потому что, если бы мог, мат бы стоял страшный. А здесь все-таки церковь. Хорошо, что молчит.

Приехали на кладбище. Поставили гроб. Надо было прощаться. Я сказала на всякий случай:

— Может быть, кто-то хочет сказать? Или на поминках уже?

Это было моей ошибкой.

— Я хочу, — сказала старая артистка из Театра миниатюр, где они много лет проработали вместе. Подойдя к гробу, она громко, эмоционально и очень торжественно произнесла:

— Друзья! У меня в руках УНИКАЛЬНЫЙ документ! Вот! Смотрите. Это редчайшая, бесценная фотография! Это наш творческий вечер в Доме актера!

На этих словах она перевернула фотографию лицом к нам. Все стали с интересом вглядываться, наклоняясь над гробом, чтобы разглядеть, что же это за реликвия. На снимке была хорошо видна эта актриса, еще человек пять, а в углу кадра были видны нос и ухо моего отца.

Актриса продолжала речь:

— Это был абсолютный успех! Столько народу! Такие аплодисменты! Танечка, храни эту фотографию. Ей нет цены!

Было видно, что она сказала не все, что хотела, но я ее прервала:

— Огромное спасибо! Вы подробно расскажете на поминках. Хорошо?

Раздался одобрительный гул:

— Да-да, давайте все слова оставим до поминок.

Папа одобрял эту идею. Я это видела.

«Меньше театра!» Это он часто говорил. Он ненавидел любые проявления театральщины в жизни.

Когда опытные могильщики понесли гроб, он упал. Папа не хотел туда. Он

упирался. Он любил солнечный свет. Он любил жизнь, и она отвечала ему взаимностью. И не отпускала его до последнего.

Но сейчас мама ждала его. Как же она его любила. Боже мой!

У моей мамы была тетя Маня. У тети Мани своих детей не было.

Со своим мужем они жили в Москве с молодости. И взяли к себе маму, которая родилась и жила в Великом Устюге. Мама была отличницей, и тетя Маня решила, что школу ей лучше заканчивать в Москве. Мама закончила школу с медалью.

И тетя Маня заставила ее пойти учиться в технический вуз. Потому что она не признавала гуманитарного образования. Тетю Маню слушались все.

И вот моя мама, студентка МАИ, пришла на танцы в Дом учителя. И пришел туда только что демобилизованный солдат со своим другом. А у друга было очень плохое зрение, но он не носил очков, чтобы понравиться девушкам. Но не то что разглядеть — просто отличить девушку от недевушки он не мог. И он сказал другу-солдату:

— Рудик, посмотри, есть хорошенькие? Кого пригласить танцевать?

Рудик выбрал на свой вкус:

— Вон симпатичная блондинка стоит.

И слепой товарищ пригласил танцевать мою маму и познакомил ее с моим папой. Мама любила рассказывать эту историю:

— Я уверена была, что умру старой девой! Мне же никто не нравился! Никто! А тут увидела солдата. Да еще рядовой! Даже до ефрейтора не дослужился! Увидела его и через пятнадцать минут готова была идти с ним в первые попавшиеся кусты!

Не знаю, где меня зачали. Может, и в кустах. С них бы сталось.

Тетя Маня тут была бессильна. Дело в том, что больше всего на свете тетя Маня ненавидела пьянство и евреев. И надо же было так случиться, что мама нашла и то и другое в одном флаконе. Правда, еврей папа был наполовину — по отцу, но для тети Мани это ничего не меняло. Все равно еврей.

Но это ничего уже не значило. Потому что тетя Маня сама в него влюбилась.

Как и все. И всегда. В него все влюблялись.

Но мама очень долго этого не понимала. А потом всю жизнь твердила мне:

— Только не будь такой дурой, как я! Никогда не говори, что муж тебе не изменяет. Большей глупости сказать невозможно. Господи, какая же я была дура!

Да. Женщин было много. Об этом я догадывалась по скандалам, которые часто бывали у нас дома. Я их очень боялась. Это было страшно. Один раз даже побежала ночью к соседям за помощью — боялась, что они убьют друг друга.

Родители решили развестись. Папа сказал мне:

— Мы, наверно, будем жить отдельно. Но это ничего не значит. Ты моя доченька, и ты всегда ею останешься. Моей единственной и любимой доченькой. А я всегда буду твоим папой.

Вот и весь разговор. Но мне было очень страшно. Я не представляла жизни без него.

Они действительно развелись, но не разъехались. Потом снова расписались. И всегда я была его ДОЧЕНЬКОЙ. Он только так меня называл.

Я сейчас понимаю, что сама всегда была в него влюблена. Я не могла на него налюбоваться всю свою жизнь. С детства.

Особенно я любила пьяного папу. Мир сразу же становился волшебным карнавалом. Я с детства твердо знала, что пить — это хорошо.

Пить — значит веселиться, шутить, петь прекрасные песни, валять дурака, смеяться до колик в животе, дарить подарки, любить всех вокруг. Что же может быть лучше?

И мы поехали на поминки. Пить.

Поминки

И конечно, было сказано много прекрасных слов. Трогательных и точных.

Говорили о том, как, пережив столько: и войну, и тоталитарный режим, он сумел всю жизнь оставаться свободным. Говорил всегда то, что хотел, смеялся над глупостью страны.

Мои друзья говорили о том, что пришли сейчас не ко мне, а именно к нему. Потому что к нему их всегда тянуло. Они старались перенять у него его восприятие жизни, его юмор, его простоту.

Говорили о том, что это поколение мамонтов и таких больше не появится никогда. И пить умели, не спиваясь, и женщин любить красиво.

Как как-то он спросил: «Я не пойму, а зачем вы пьете, если вам наутро плохо и болит голова?» И как он ненавидел пьяную чернуху и разборки.

Его товарищи по театру говорили о том, каким он был прекрасным актером. Как, много лет возглавляя Театр миниатюр, не приобрел никакого чванства. Ни от всенародной популярности, когда его знала каждая собака в стране, ни от власти. Как помогал всем с квартирами, больницами, актерскими ставками.

Потом, как и положено, все немного развеселились. Друг моей юности сказал:

— Я хочу выпить за удивительного мужика. Вы знаете, может, вы не знаете. Да конечно, не знаете, я впервые попал в вытрезвитель, выходя от Рудольфа Григорьевича. А знаете, как мы с ним пили под водой?

Моя подруга рассказала вдогонку историю, как на первых наших с ней гастролях с театром папа позвонил мне со словами: «Ну что, девчонки? Деньги-то на вино есть еще? Прислать?» И прислал. Чтобы девчонки не чувствовали себя стесненными, чтобы им было хорошо так же, как и ему.

Крестная решила рассказать сокровенную историю с котом, ходящим по кругу.

Мой сын Коля сказал:

— Я хочу выпить не как за деда, а как за друга...

Его задушили слезы, и больше он не смог произнести ни слова. Это был самый лучший тост.

Когда у меня родился сын, папа не сразу понял, что произошло. Он еще не знал, что родилась его главная любовь. Он вообще плохо осознавал важность этого события.

Я не знала как его назвать. У меня было два имени, из которых я не могла выбрать: Петя и Коля. Мужу было все равно: ему оба имени нравились. Он оставил решение за мной. Мама тоже не могла сказать ничего вразумительного, так она обалдела от счастья.

Я позвонила из роддома папе за советом. Вместо «Поздравляю, доченька» он сказал:

— Да называй как хочешь, неважно. Слушай, я тебе такой подарок приготовил! Ты не поверишь своим глазам! Такой подарок!

Было видно, что он захлебывается от счастья — так ему не терпится мне его преподнести.

Я спросила маму:

— А что там за подарок папа приготовил?

— Да попугая огромного притащил, представляешь! Что с ним делать, с гадом, не знаю — потолки грызет!

Что означал этот подарок? Может, папа хотел, чтобы я взяла попугая к себе, в довесок к младенцу? Или он хотел, чтобы Гриша (так звали эту сумасшедшую птицу) жил у него, а я приходила бы в гости, смотрела на него и радовалась?

Я делала вид, что ничего не знаю, чтобы у папы была радость от ожидания моей встречи с его подарком. И каждый раз, когда я звонила родителям, он не спрашивал, как там его внук или я, а кричал:

— Такой подарок! Такой подарок! Ты обалдеешь!

Я понимала, что папа сам точно уже обалдел, раз для него его Гриша важнее рождения внука. Что, в сущности, так и было поначалу.

Когда пришло время забирать меня из роддома, пришлось вызвать подругу Машу, потому что папа, единственный, кто водил машину, был с такого бодуна, что плохо соображал, зачем его притащили в роддом.

Сели в машину. Папа сел на переднее сиденье, сказал: «Ну, поехали» — и мирно заснул. Сзади ютились мой, тоже похмельный, муж, я и мама с Колей на руках, которого она беспрерывно крестила и шептала какие-то молитвы. Все окна машины были такими запотевшими, что их приходилось все время протирать, чтобы Маша могла вести машину.

Приехали в нашу с мужем однокомнатную квартиру. Саша, мой муж, тут же вспомнил, что он забыл купить ванночку, и побежал в «Детский мир». Мой папа сел на кухне и открыл пиво. Мама ходила по квартире и освящала все углы, окропляя их святой водой и беззвучно читая молитвы.

А я в ужасе смотрела на своего ребенка, которого надо было распеленать, чтобы посмотреть, не описался ли он. А я никогда этого не делала! В роддоме его приносили и уносили после кормежки.

Я попросила маму, чтобы она мне помогла. Но она попросила не отвлекать ее. Шел, наверное, седьмой круг окропления и освящения, а я тут со своей ерундой! Папу помочь просить было бесполезно — шла уже четвертая бутылка пива.

Когда я с дрожащими руками забежала на кухню, папуля весело произнес:

— Доченька! Хочешь пивка? Что ты все бегаешь? Посиди немного.

Меня вынесло с кухни. Коля начал плакать. Он, видимо, хотел есть.

В этот самый момент я поняла, что кормить мне его нечем. Молоко, которого с самого начала было немного, на нервной почве кончилось совсем. Слава богу, у меня была припасена пачка какой-то финской смеси на этот случай. Судорожными движениями я мешала эту смесь, кипятила банку с соской, а отец все время пытался завести неторопливую беседу. Ему хотелось общения:

— Слушай, а что это у тебя наверху стоит?

— Ленка подарила.

— А-а-а-а. А вот это что за ваза?

— Ну ваза и ваза. Подожди, папа. Мне надо сосредоточиться. Молока нет!

— Так я и говорю, выпей пивка — сразу появится. А воблы нет?

Меня трясло. У мамы уже закончилась бутылка со святой водой, и она просто сосредоточенно молилась. Было очевидно, что она мне не помощник.

Мама прочитала все молитвы, которые знала, папа выпил все пиво, и делать им у меня было больше нечего. Слава богу, они ушли, наконец.

Где-то через неделю мы пошли с коляской, в которой лежал наш маленький Коля, к моим родителям. Отцу не терпелось показать мне свой подарок, попугая Гришу.

Сюрприз сохранялся в величайшем секрете, и мне предстояло сыграть неожиданную радость. Птица сидела на карнизе и, как и говорила мама, жадно клевала потолок. Вообще вид у квартиры был сильно пострадавший. Было очевидно, что без ремонта не обойтись. Картины были все в разводах Гришиных какашек. Но папу это нисколько не огорчало, в отличие от мамы, которая Гришу уже люто ненавидела.

А папа, совсем не обращавший внимания на внука, впервые переступившего порог родового, можно сказать, гнезда, восторженно кричал:

— Гриша! Гриша! Красавец! Смотрите! Смотрите!

И стучал по столу. Гриша на это отвечал:

— Кто там.

Снова стук.

— Кто там.

И так до бесконечности.

В этом заключался главный аттракцион. Больше птица ничего не умела говорить. Но папе было достаточно и этого. Каждый раз это «Кто там» вызывало неописуемый восторг и смех моего веселого папы.

— А?! — говорил он, что подразумевало: «Подарок так подарок!»

Мама с надеждой спросила:

— Может, возьмете его себе?

— Не-е-е-ет! — закричали мы с мужем хором. А папа с облегчением вздохнул, что у него не отнимут его Гришу.

— Будете сюда приходить с ним играть! — разрешил он нам.

Но Гриша так достал маму, что отцу пришлось его отдать в добрые руки.

Он осознал, что у него есть внук, только когда Коля в первый раз ему улыбнулся. Но зато тогда он осознал это навсегда. И часто водил его в зоопарк, как меня когда-то, и долго-долго гулял с ним, со своим любимым внуком.

Он был всегда абсолютно здоровым. Он никогда ни на что не жаловался.

Когда случился первый инсульт и за ним приехала скорая, он сидел в прихожей, его одевали, а он плакал, смотря на внука, и говорил: «Колюня мой родной, Колюня мой родной».

Потом были и инфаркты, и инсульты.

Как-то папа опять слег в больницу. Опять инсульт. Этот был не такой тяжелый, но инсульт. И в этот раз он попал туда на Пасху. Я пришла к нему с крашеными яйцами и куличом. А на запивку взяла морс и соки. Когда я вошла в палату, все ее обитатели сидели вокруг постели моего отца, кто-то сидел прямо на его кровати, кто-то на тумбочке. А мой восьмидесятилетний отец что-то рассказывал и громко смеялся вместе со всеми. И все они пили.

От моего грозного вида все пациенты рассыпались как горох по палате и забрались под свои одеяла, будто им всем резко захотелось спать.

— Папа! Ты что? Обалдел? У тебя же инсульт!

— Так ведь Пасха! Мы же только кагорчик.

Я поняла, что дело плохо. Надо его было оттуда забирать. И Вера попросила свою подругу Нину, врача из больницы для летчиков, положить его к ней, в ее отделение, чтобы следить за ним. Положили его в отдельную палату, чтобы некого было совращать.

Но он нашел.

На следующий день Нина звонила мне и просила забрать у него все деньги. Потому что одного летчика уже пришлось выписать из-за грубого нарушения режима и два других получили по строгому предупреждению.

Я приехала и услышала:

— Как можно жить без денег? Давай, сколько у тебя есть.

— Папуля, вот тебе пятьсот рублей.

— Ты что? Издеваешься?

И я поняла, что не могу ему отказать. Он же мне никогда не отказывал. Он всегда предупреждал это унизительное попрошайничество: «У человека всегда должны быть деньги! Колюня — мальчик! Следи, чтобы он никогда не просил! Всегда давай, не спрашивая, нужно или нет!»

Давал на самом деле, не спрашивая, он сам. Всю жизнь. И мне, и ему, и всем.

— Только не пей, умоляю. Человека уже из-за тебя выписали.

Приехав к нему в следующий раз, я нашла у него в палате весь медперсонал отделения. Они заливисто смеялись и смотрели на него влюбленными глазами.

Все было как всегда. У него была публика. Он ожил. Но из больницы Нина попросила его все-таки забрать, сказав, что лечить его бесполезно.

И он возвращался домой, отшвыривал прописанные таблетки и продолжал отстаивать свое право жить так, как он считал правильным.

Поминки продолжались. Люди говорили тосты. Одна актриса даже спела песню из спектакля, который отец поставил сорок с лишним лет назад. И тоже долго рассказывала об оглушительном успехе.

«Меньше театра!»

Театр был у нас дома всегда закрытой темой. Это считалось дурным тоном.

И он никогда ничего не советовал. Но если уж что-то говорил, то не прислушаться было невозможно.

Как-то я ему рассказывала про свою театральную жизнь, ругалась на кого-то. Не помню. И он мне сказал:

— Ты только учти, что про это уже знают все в театре.

— Но я же никому, кроме тебя, этого не говорю!

— А и не надо ничего говорить. Достаточно только так думать, и все уже будут

знать. Это же театр.

И еще один раз я к нему прислушалась.

Папа пришел на первую мою премьеру в театре. Так себе играла. Это я сейчас понимаю. А тогда, в двадцать, хотелось же каких-то слов.

— Папа, а я-то как играю? — не выдержала я.

— Ну играешь и играешь, — сказал безжалостно отец. — Но там с тобой парень играет. Вот он играет! Вот это парень. Это артист. Настоящий.

С этого рокового момента я стала смотреть на этого парня другими глазами. А через несколько лет я вышла за него замуж. И отец всегда говорил:

— Саша — лучший артист в нашей семье. Он настоящий большой артист.

В Саше, как и в папе, нет никакой театральщины.

Снова выскочила актриса, которая пела. Ей этого показалось мало, и она прочла стихотворение А. С. Пушкина. С редким темпераментом.

«Меньше театра!»

Я почувствовала, что мне надо уйти.

Мой друг довез меня. Я лежала и разговаривала с папой:

Футбол и Лианозово.

Главная страсть всей твоей жизни, конечно, футбол.

Главная любовь — Лианозово.

Там твое детство и молодость, там друзья всей жизни. Там всегда лето. Там наша старая дача. Как мы могли продать ее? В эти глупые девяностые, когда никто ничего не понимал. Может, кто-то и понимал, но не мы с тобой.

Там умер твой отец — мой дед. А я только родилась, и меня с мамой не забирали из роддома, пока его не похоронят. Это мой первый дом.

Наша открытая терраса, увитая виноградом, преферанс, молодая картошка с укропом.

Все соседи — почти родственники, столько поколений выросло вместе. Иногда, не часто, гуляли практически всем поселком. Покупали живого барана. Потом приходил какой-то человек, я его никогда не видела, Лазарь. Он обрывал жизнь барану, и на Лианозово снисходила благодать. Все пили, ели и гуляли всю ночь.

Все мое детство прошло в наших с тобой походах в лес. Пешком или на велосипеде. Я сидела сначала на раме, потом на багажнике.

Переходили МКАД! Ну ладно, иногда перебегали. И собирали грибы. И просто долго-долго гуляли.

И потом, когда продали мы нашу с тобой родину, ты часто просил меня свозить тебя туда. Мы подъезжали к нашему участку, огороженному теперь высоким забором и с особняком вместо нашего картонного домика с толем на крыше.

— А сосна-то стоит! Посмотри! Какая красавица! Стоит! А елки нет. Жалко.

Жалко.

Жалко — не то слово.

Папа, я тебе скажу. Это единственное в жизни, о чем я жалею. Нет, не жалею, а тоскую.

И пусть там сейчас совсем по-другому шумит МКАД, первое, что бы я сделала, если бы могла, я бы выкупила наше с тобой Лианозово. Но к нему сейчас не подступишься.

* * *

Прошло время. И девять дней, и сорок. Я собралась с духом и начала разбирать его вещи, документы. Там лежало все-таки несколько афиш, кроме той, всеми любимой с «Рудофелем Рути». Там были старые программки с его премьер. Просто он никогда их не показывал. Лежали и самые дорогие ему фотографии. Его родители, молодые и улыбающиеся. Он с мамой, тоже счастливые и веселые. Я маленькая. Маленький Коля.

И еще одна фотография. Маленький мальчик с очень грустными глазами, точно такими же, какие у него были в самые его последние годы.

Круг замкнулся.

А я и не знала, что это будет так тяжело. Я же была готова. Сколько раз я уже прощалась с ним. Сколько раз он был, казалось, за чертой.

Мне казалось, что я привыкла к мысли, что он уходит. Никто же не живет вечно.

Оказалось совсем по-другому. Логика тут не работает.

Уходит самый близкий человек, и все. Ты остаешься жить с этим страшным чувством вины перед ним. И ведь знала, знала, когда жив еще был, что это чувство будет. Оно и раньше было, но сделать с собой ничего не могла. Последние два года бежала, бежала куда-то.

Только не видеть.

Не видеть.

Не видеть слабеющего с каждым днем, с такими живыми глазами.

Невыносимое сочетание.

Входила к нему с веселой улыбкой:

— Как дела, папуля? Все хорошо? Как себя чувствуешь? Я на пару часиков уйду, а потом буду дома.

И он сидел наедине со своими мыслями. Никогда ни на что не жаловался. Ни о чем не просил. Только иногда говорил:

— Доченька, посиди со мной немножко.

И я сидела немножко. Именно немножко. Кажется, ну все равно же рядом, за стенкой. Он же не один.

А он давно уже был один.

Неназойливый, деликатный. Такой скромный, веселый и умный. Самый приветливый из всех, кого я встречала в жизни.

А высоко в синем небе
Догорали божьи свечи,
И печальный желтый ангел
Тихо таял без следа.

Комментировать Всего 4 комментария

После прочтения таких историй (и в таком изложении!) ставить что-то типа "лайка" - как-то странно. Как-то даже неприлично... Просто - спасибо громадное! И дай вам Бог...

Anna, спасибо Вам! Но знаете, меня "лайки" совсем не обижают, а даже наоборот!

Татьяна, конечно! Нам, читателям, ничего другого и не остается. А выражением своей эмоции я хотела еще раз подчеркнуть градус Вашей публикации - еще раз спасибо... 

Эту реплику поддерживают: Валерий Зеленский, Татьяна Рудина

Татьяна, очень Вам благодарен.

Эту реплику поддерживают: Татьяна Рудина