Все записи
12:17  /  29.03.21

179просмотров

О науке и о моем к ней отношении. Часть 1 (из 3)

+T -
Поделиться:

Отношение мое к науке самое непосредственное, с одной стороны, с другой стороны оно очень неоднозначное. Ежели говорить о моем вИдении науки сейчас, то нынче я считаю, что наука по структуре подобна религии. Даже в чем-то - с элементами формирования сектантского сознания. И, как любой системный дискурс, научный дискурс обслуживает сейчас интересы глобальных корпораций. Это первое.

Но, если начинать издалека, то я с раннего детства рос и воспитывался в очень интересной атмосфере. Мой дед по отцу был военным врачом, капитаном первого ранга, во время Великой Отечественной Войны он был начальником санитарной службы Балтийского Флота. По его следам пошел брат отца, мой дядя, он дослужился до звания контр-адмирала, был подводником, на подлодке прошел все океаны, в 1980-х был заместителем начальника штаба Северного Флота. Бабушка по отцу – тоже врач. Мама – преподаватель иностранных языков в Военном училище. А отец – крупнейший специалист в области оптической и радио-локации, профессор, заведующий кафедрой. И, пока был жив дед – до 1975 года - у нас дома очень часто за большим столом собирались военные в отставке – высший офицерский состав, и медики, а затем – в конце 70-х – начале 80-х – крупные специалисты по радиофизике, опто-электронике, космическому приборостроению. Я, конечно, мало понимал о чем они говорили, когда они переходили на специальные темы, но именно атмосферу – военной медицины и приборостроения я, безусловно, ощущал.

Эта атмосфера и определила мой выбор после окончания школы – я поступил на Инженерно-Физический Факультет ЛИТМО (Ленинградский Институт Точной Механики и Оптики), сперва на специализацию оптико-электронного приборостроение и спектроскопии, а затем перевелся на кафедру квантовой электроники (физики лазеров).На заре своей учебы – первые два курса был я отменным разгильдяем, а вот с третьего курса вдруг увлекся квантовой механикой. Я был, пожалуй, единственным на факультете студентом, кто врубался в квантовую механику, и мог решать даже достаточно сложные задачи – уже не студенческого уровня. Даже многим товарищам помогал писать курсовики – бесплатно - просто потому что мне нравилось. Молодой и энергичный заведующий кафедрой заметил меня и дал интересные и перспективные теоретические задачи с размахом и перспективой, которыми я плотно занялся еще учась на 4-5 курсе. У меня еще до защиты диплома было три публикации в научных журналах - «Квантовая электроника», «Оптика и спектроскопия», и «Письма в редакцию ЖЭТФ (Журнал Экспериментальной и Теоретической Физики», несколько докладов на крупных конференциях, часть совместно с Шефом и другими аспирантами, и часть – самостоятельно, потому что я был очень увлеченным юношей - почти ежедневно зависал в Библиотеке Академии Наук, и Публичной библиотеке.Там я читал не только статьи и книги по теме своих задач, но и обзоры самых современных направлений, начиная от астрофизики и до квантовой теории поля: в российских ведущих журналах «Успехи физических наук» и «Журнале Эксперементальной и Теоретической Физики» и в американских многотомных журналах «Phisical Reviev» и «Shience». Моей мечтой тогда было - напечататься когда-нибудь - либо в журнале «Успехи физических наук», где публиковались маститые академики или люди, сделавшие серьезные открытия – там печатали большие обзорные статьи.

Я мечтал сделать большое открытие и старался как мог, - тема, предложенная шефом, была очень интересна - безрезанаторные лазеры и их перспективы. Одна из задач кафедры в тот период - создание лазеров со сверхкороткими импульсами в рентгеновском диапазоне. В рентгене невозможно поставить отражательные зеркала, поэтому приходилось работать в пределах одного прохода луча по активной среде. Кто хотя бы немного знаком с принципом работы лазера, тот понимает, что это уже не эффект вынужденного излучения при многократном прохождении луча между зеркалами - резонаторами, когда удается сформировать узконаправленный одноцветный луч когерентного излучения.В случае безрезонаторного лазера работает эффект так называемой супер-люминесценции. При этом расходимость излучения гораздо больше, чем у обычного лазера, а, во-вторых, нужно было учесть, что он будет не совсем одноцветным. В рентгеновском диапазоне мы говорим не о цвете, а о частоте колебаний. То есть, эффект супер-люминисценции не в точности такой же, как лазерный луч, и это надо было научиться рассчитывать. С конца 4 курса я начал писать большую дипломную работу с перспективой на диссертацию, участвовал во многих конференциях с крупнейшими учеными и - попал в некий драйв. Например, мне было не сложно знакомиться с разными маститыми учеными, книги которых я читал, с академиками в разных направлениях: лазерной физики, спектроскопии, физики плазмы, физики твердого тела и тд. Я знакомился и вступал в какой-нибудь диспут на равных, и меня, несмотря на юный возраст, воспринимали вполне серьезно. Это были те времена, когда на доске тут же начинали расписывать формулы, генерить идеи, и звания с регалиями отходили на задний план, отступая перед азартом поиска решения интереснейших задач. Все это очень увлекало.

Тогда у меня разыгралось незаурядное тщеславие - виделась Нобелевская премия годам к 40. Я прочитал все тома легендарного учебника по теоретической физике Ландау-Лившица, достаточно сложные, не говоря уже о том, что библиотека была у меня была заставлена работами физиков, писавших с философской точки зрения, и основоположников квантовой механики, и множеством тематических книг и статей по лазерной физике. Мой вход в науку был очень интересным, и скажу больше, Шеф оценил серьезность моих намерений тем, что на 5 курсе (в 1989-89) годах, когда обычная стипендия студента была 50 рублей (без троек в семестре), а ленинская - 90 рублей (у круглых отличников и комсомольских активистов), у меня же, при наличии тройки по политэкономии, была именная кафедральная стипендия, даже чуть выше, чем зарплата инженера - 130 рублей. Так были отмечены мои первые успехи. Такое было вхождение в науку, а дальше начались другие весьма интересные процессы.

Важный момент: я застал те научные школы, которых сейчас уже нет и уже, пожалуй, к сожалению, не может быть. Научная школа во многом подобная настоящей эзотерической школе (в том значении слова «эзотерический», которое редко употреблялось в 80-х и начале 90-х годов – с 2000-х это слово полностью потеряло смысл) - я сравниваю, так как обучался и там, и там. По-настоящему серьезные школы формировались еще в 19-м веке и оформлялись в начале 20-го века вокруг крупных ученых. Возглавляли кафедры, лаборатории, отделы и институты люди не простые - как правило, основатели каких-то направлений, авторы крупных открытий... Хотя мой непосредственный Шеф уже не был такой могучей фигурой, но его учитель и предшественник - профессор Крылов, уже тогда пожилой (было ему за 80 лет) еще был живой легендой. Его лекции мы посещали, но на должность заведующего кафедрой он уже не подходил по возрасту, и его молодой (40 лет) ученик - профессор Альтшуллер – человек тоже масштабный и очень деятельный, был великолепным организатором, при этом – еще и очень разносторонним специалистом, эрудитом и генератором идей. Очень ярко через него Гермес проявлялся. А профессор Крылов – один из основателей направления лазерной спектроскопии - был мощной фигурой, в нем, даже через пожилые годы, видно было величие Зевса. Я лично общался с ним мало - он приходил на одну лекцию в неделю, но атмосфера этих лекций запомнилась некой особой торжественностью.

Научные школы хорошо показаны в книгах Даниила Гранина, в фильмах по его книгам “Искатели”, “Иду на грозу". В этих книгах и фильмах отражены и противоборства научных школ, и то, например, как ученик попадает в научную школу. Например, эпизод, когда талантливый молодой человек хотел попасть в школу очень крупного физика-теоретика, а тот весьма холодно, как дзенский учитель, с ним поступил: «У меня таланты приходят каждую неделю, и каждый метит в Резерфорды», - и не взял его в ученики. Тогда тот устроился такелажником и мозолил гению глаза тем, что таскал ящики у него под окнами. И только после этого, увидев его упорство - в течение нескольких месяцев - как в монастыре человек протаскал ящики с приборами на дворе - профессор предложил ему устроиться в лабораторию младшим лаборантом. Он прошел отменную школу у экспериментаторов, и только через год попал непосредственно к тому профессору. И, кроме того, дальше развертываются интриги против профессора – масса злопыхателей, его предают ученики и т.п.. Даниил Гранин очень правдиво описывает все тонкости становления Ученого.Основной особенностью серьезной научной Школы (системы взаимоотношений Учителя и учеников), как я сейчас понимаю, является то, что, помимо развития науки, там происходит процесс становления Человека. Ученик не просто постигает предмет и защищает диссертацию, но, благодаря взаимодействию с Учителем и другими учениками, становится зрелой, ответственной личностью. Он учится системному мышлению, масштабному взгляду на мироздание, умению работать в коллективе. Опытный Учитель создает для каждого ученика множество сложных ситуаций, при прохождении которых снимаются стереотипы поведения и искажения восприятия и, за счет всего этого, идет постепенное Взросление ученика.

Процесс профессиональной Алхимии заключается в интеграции предметных знаний и личностной зрелости, когда ученик становится профессионалом – Мастером, реализовавшим в себе, науке и мире некое новое качество.Мне повезло застать научные школы, когда они начали уже мельчать. Не тот уровень, который описывает Гранин, не то, что в начале - середине 20-го века, или в в 60-х годах, когда мой отец, например, начинал, и у него была замечательная научная школа по радиолокации в ГОИ (Государственный Оптический Институт) с могучим руководителем. Мне посчастливилось почувствовать атмосферу и ретроспективным взглядом назад понять, что там происходит и увидеть какие-то родственные черты школы мистической и научной школы, где происходит множество чудесных вещей, не лишенных глубины и мистичности, что далеко не каждый ученик и учитель научной школы осознают. Но присутствуют очень многие элементы, восходящие к алхимическим лабораториям Возрождения.Повторюсь - в системе взаимоотношения учителя и его учеников, аспирантов, студентов, преподавателей - является то, что помимо развития науки, там идет еще процесс индивидуации человека, члены научных коллективов сталкиваются не только с проявленными задачами, но и с вльной или невольной проработкой теневых процессов – практически неизбежны разного рода интриги, подсиживания, кто-то пытается что-то выгодать, претендует на место заведующего лаборатории, кто-то хочет быстрее защитить диссертацию ради звания и денег, у каждого еще какие-то свои мотивы, кроме служения науке. А кто-то искренне посвящает себя этому служению. По крайней мере, это то, что я застал в конце 80х - начале 90х, и тогда еще происходил процесс становления Человека с большой буквы. То есть, ученик не просто кропотливо изучает свой предмет и защищает диссертацию в научной школе, какие тогда были и которых сейчас нет, на мой взгляд, (может они есть, я не знаю). Благодаря взаимодействию с учителем, с другими учениками, молодой специалист учится системному мышлению, масштабному взгляду на мироздание, потому что перед каждым стоят разные вопросы - ты много общаешься на конференциях изучаешь смежные вопросы, участвуешь в диспутах.

Помню одну замечательную конференцию на Черном море, рядом с поселком Абрау-Дюрсо в местечке Лиманчик. Я тогда заканчивал 5 курс, писал диплом, а когда приехал туда - был поражен. Абрау Дюрсо же место винодельческое, поэтому в изобилии везде стояли столики с графинами и стаканчиками с хорошим вином. Пили не для того, чтобы банально напиться, а чтобы поддерживать градус научных споров. Там стенды стояли прямо на берегу, и наиболее горячие дискуссии решались уже в процессе заплывов в море. Еще важно отметить умение работать в коллективе. Кто-то экспериментатор, кто-то теоретик, кто-то младше тебя по званию, лаборант, младший преподаватель, а ты, к примеру - доцент или заведующий лабораторией, но лаборант, положим, старше тебя по возрасту, опытнее - вот эти все тонкости коллективного взаимодействия дают очень мощный опыт. На этом и строится школа. А еще на нашей кафедре, помимо Альтшуллера (непосредственно руководителя и заведующего кафедрой) были люди старой школы, ученики и соратники Крылова, которым было по 60 – 70 лет, старые профессора, каждый со своим подходом и к предмету, и к взаимодействию с коллегами. Если сам Альтшулер (и я, кстати, тоже) воплощал Гермеса – брался за множество подчас авантюрных проектов и тем, мог не вникать в детали, а схватывать только суть, генерил множество новых идей, то некоторые пожилые профессора выражали апполонический принцип – тщательно и скрупулезно работали над какими-то небольшими задачами, в которых не было безумства и неопределенности, корпели над деталями, ценили не полет мысли, а усидчивость и планомерность. Был на кафедре один доцент – дионисиец, периодически уходивший в запой – иногда он неделю или две не появлялся в институте, но Шеф относился к этому с пониманием – он, хотя и не рассматривал мир с позиций архетипической психологии, но интуитивно чувствовал, что этому доценту нужны такие периоды, и действительно, выйдя из запоя, тот почти всякий раз являл какую-нибудь свежую идею или новый взгляд на то, что происходило на кафедре. Более молодые – аспиранты и научные сотрудники, и люди разных поколений, опытные экспериментаторы, и опытные снабженцы, которые сами уже не очень разбирались в физике, но зато знали, как обеспечить кафедру всем необходимым - где достать какие-то детали для экспериментов, или как устроить прием академику из Москвы. Все это - огромный коллектив, где каждый решает свою часть задачи. И опытные учителя, профессора и доценты, которым было за 50-60-70 лет, они создавали для нас, молодых, множество сложных ситуаций и для того, чтобы решить эти ситуации – рушились, подчас, стереотипы поведения, выправлялись искажения восприятия. За счет этого шло постепенное взросление учеников.Повторюсь еще раз - научная школа - процесс профессиональной алхимии, интеграция предметных знаний и личностной зрелости, когда ученик становится профессионалом. То есть - реализовывал в себе, науке и мире некое новое качество. Вот что такое научная школа.

И это мне повезло застать, и в этом мне повезло вариться несколько лет, и всю эту кухню достаточно тщательно пройти. Я в этом организме школы был теоретиком - Шеф ставил передо мной масштабные задачи. Но на определенном этапе - в 91 году (а пришел я на кафедру уже как практически сотрудник еще студентом 3-го курса – в 87 году) у меня случился кризис. Расскажу о нем, ибо поучительно. Так как Шеф прочил мне большие перспективы – еще задолго до диплома была определена тема диссертации, как я уже говорил - безрезонаторные лазеры, работающие на эффекте суперлюминесценции. Тема масштабная, а я, уже говорил, что был тщеславным юношей и грезил о Нобелевской премии, поэтому помимо основных задач, залазил в «высокие материи». И вот при защите диплома произошло потрясение для всех присутствующих, а людей там было достаточно много, в том числе, приглашены были два очень крупных ученых из Москвы. Ибо прозвучала тогда формула Лебедько-Энштейна! Правда, войти в историю этой формуле не удалось.Забегая вперед, скажу, что Альтшуллер сразу дал мне ставку научного сотрудника. Обычно человек 3-4-5 лет работает как младший научный сотрудник, потом как научный сотрудник, и уже затем только становится старшим научным сотрудником. Таковы ступени роста. Потом кто-то становится заведующим лабораторией, а если по преподавательской линии, то старшим преподавателем, доцентом и т.д. Я же стал сразу научным сотрудником. Зарплата инженера тогда была 120 руб, зарплата профессора 250 руб, у меня была зарплата 240 руб, но это благодаря тому, что уже прошла перестройка и появились, так называемые, малые предприятия, производственные кооперативы и т.п. Альтшуллер, как опытный организатор нашел для кафедры отличные источники финансирования, поэтому все на кафедре получали очень хорошую зарплату. И я сразу был в должности научного сотрудника, и, к тому же, как соискатель был направлен в Москву в Московский Государственный Университет на факультет Общей физики и волновых процессов, которым руководил звезда первой величины в тогдашней физике - профессор Ахманов - один из основателей Нелинейной оптики. Если создателям лазера Басову и Прохорову была присвоена Нобелевская премия, то следующая революция в этой области произошла через несколько лет - Ахманов и Хохлов создали Нелинейную оптику. Хохлов, к сожалению, уже к тому времени умер, а Ахманову было около 60 лет, он был почти академик. Кроме того, я еще ряд задач решал в крупнейшем тогда московском Иституте Общей Физики. И там с академиком Прохоровым пересекался, и не только за руку здоровался, но и с его аспирантами тоже подвизался решать одну задачку – хотел везде успеть. Напомню, что Прохоров - это лауреат Нобелевской премии, создатель физики лазеров.Но вернусь к истории о конфузе.

Еще в дипломную работу были включены уже написанные статьи по супер-люминисценции, а это практически была половина будущей диссертации. А в дополнение, кроме основной тематики, я решил рассмотреть один интереснейший вопрос уже по собственной инициативе. Это касается того, о чем я уже упоминал - в безрезонаторном лазере луч является более расходящимся и менее когерентным. То есть если когерентный луч - условно одноцветный - одна частота выделяется, то в расходящемся супер-люминисцентном излучении частотный диапазон немного расплывается – в этом случае говорят о неком «цветном» шуме. И в то время не было формулы, по которой можно было бы рассчитать параметры распределения этого шума, можно было только экспериментально это делать.А я загорелся идеей такую формулу вывести. И вскоре понял, что вопрос упирается в знаменитую формулу Энштейна о броуновскм движении - хаотическом движении частиц. Хаос в чистом виде существует лишь теоретически – в реальном мире (по крайней мере, в земных условиях) всегда есть факторы, которые создают нарушение абсолютного хаоса. А Энштейн получил свою формулу для идеальных условий. Многие формулы физики работают только в идеальном вакууме и других теоретически идеальных условиях. А таких условий в практике не бывает. Поэтому экспериментатор пользуется уже не академическими формулами, которые учат в университетах, а вычислениями, подработанными под конкретный эксперимент. И вот я очень долго бился над тем, чтобы расширить формулу Энштейна на случай, когда появляется отклонение от идеального хаотичного броуновского движения и шум становится не «белым», а «цветным». И… Мне это почти удалось - я уже предвкушал «Эврику» и дальнейшие лавры победителя. Но, к сожалению, это было именно «почти», - все, вроде бы, получалось - я знал, как должна выглядеть окончательная формула, но к ней никак не получалось прийти, потому что есть такое понятие «не сходящиеся числовые ряды». Эти ряды бывают сходящимися, и тогда формула легко получается, а бывают не сходящимися. То есть, если при увеличении каждого следующего члена ряда, разница уменьшалась, так, что в пределе, когда-то весь ряд сошелся бы к бесконечно малой величине - такой ряд является сходящимся и после 2-3 членов ряда, дальнейшими величинами можно пренебречь и дальше делать выкладки, оправданно отбросив множество громоздких промежуточных выкладок. Но некоторые ряды в моей задаче оказались не сходящимися.Но я ведь точно знал вид формулы, которая должна получиться! Интуитивно знал. И тогда я, совершенно по-гермесовски, подогнал решение к угаданной формуле, и что самое интересное, подогнал совершенно точно, потому что экспериментальная проверка подтвердила - эта формула давала точные значения для тех практических задач, которые нас интересовали. Я решил, что если по этой формуле можно делать точные рассчеты, то я могу с полным правом заявить о том, что я вывел эту формулу. Все громоздкие вычисления, которые занимали десятки страниц диплома, я оставил, справедливо решив, что копаться в них и проверять никто не будет. Шеф и не стал в этом копаться. Он читал мой диплом, похоже уже после полуночи, и, с дрожью в голосе, позвонил мне среди ночи, - я к нему приехал на такси, подтянулись еще два аспиранта, мы пили коньяк, праздновали, Шеф восторженно пожимал мне руку и говорил, что будущее за нами. На мою защиту диплома специально были приглашены серьезные люди из Москвы - члены-корреспонденты Академии наук.Завершая свой доклад я (несколько дней до этого упражнявшись в релаксации) небрежно бросил фразу: «Помимо этих вычислений, мы получаем формулу, обобщающую формулу Энштейна на более широкий класс случаев!». Надо было видеть сияющее лицо Шефа. Зал замер на какое-то время, глаза член-коров округлились, затем - гул аплодисментов, я осыпан лаврами, банкет в ресторане и, в результате - направление меня на полгода на стажировку к профессору Ахманову.

Там я слушал лекции для аспирантов и докторантов, ездил на подмосковные конференции, задружил с какими только мог учеными, чьи книги стояли у меня на полке. Дописывал диссертацию и предвкушал вхождение в элиту российской науки. Так продолжалось полгода, и все это время Ахманов говорил, что, прежде чем опубликовать мою статью с формулой «Лебедько-Энштейна», надо сделать доклад в Институте Общей Физики. Статья была рекомендована в «Журнал Экспериментальной и Теоретической Физики» - опубликоваться там - колоссальный успех для молодого специалиста - большая программная статья, конечно, за подписью Шефа и моей - по рекомендации Ахманова, но это уже значило - войти в историю. Однако Сергей Александрович Ахманов настаивал, что прежде надо было обсудить статью на специальном совместном заседании факультета Волновых процессов и отдела Института общей Физики. Там-то и произошел казус… Так как как я предусмотрительно не стал расписывать все промежуточные выкладки (да и в статье их можно было опустить), доклад вновь прошел на «Ура», все захлопали, да вот один придирчивый профессор – математик - вдруг возьми и заяви:: «Владислав Евгеньевич, у меня есть ощущение, что здесь что-то не сходиться». Он исписал всю доску, вокруг сгрудились все остальные, пот у него капал со лба, а я уже стоял и предчувствовал, что сейчас будет Ж***. И вот он говорит: «Как же так, здесь получаются расходящиеся ряды, и мы не можем ими пренебречь». Я пытался неуверенно защищаться: «Я сделал аппроксимацию, формула работает…, вот результаты экспериментов...». Присутствующие снисходительно заулыбались: «Так в науке не делается». Я спросил, почему не делается, если это работает? Еще полчаса назад сам академик Прохоров, лауреат Нобелевской премии, похлопывал меня по плечу, можно сказать, эстафету передавал… а тут такое позорище…Мне было жутко стыдно. Но все-таки я пытался ерепениться, я был задирой: «Ну почему формулу нельзя опубликовать, если результаты экспериментов совпадают?» - «Потому что в науке так не поступают!» - был мне ответ. – «Ну и что? Почему нельзя воспользоваться интуитивным методом, опустив промежуточные выкладки?» - «Потому что это – наука!» - уперлись академики, видимо, это был какой-то магический аргумент…Я уехал той же ночью в Питер, забрал вещи из общежития. Шефу уже звонили, но он понял ситуацию и отнесся снисходительно: «Принимайтесь за написание добротной диссертации, за годик-полтора вы это сделаете».

Но мне вдруг стало это все не интересно. Мне было непонятно, если ведущая функция у меня не мыслительная, а интуитивно все сошлось, но меня не приняли - и что мне тогда в этой науке делать? Я хотел с наскоку взять высочайший рубеж, но обломался. Поэтому тот год, что я еще оставался на кафедре, я работал спустя рукава, и все больше ходил по психологическим тусовкам и тренингам. Как раз начали в Россию приезжать немцы, французы, англичане, американцы со своими новыми направлениями, и я решил туда потихоньку перекочевать. Еще год появлялся на кафедре, потому что я был теоретик, и мне было необязательно появляться каждый день, я мог сидеть где-то в Публичной библиотеке. Но и там я читал уже психологическую литературу, даже «Психологию и Алхимию» К.Г.Юнга на английском пытался кое-как читать, а в качестве отчетов для Шефа я делал простенькую работу.Фраза «добротная диссертация» вызывала ощущение тошноты. Это был период, когда я еще не чувствовал себя готовым поступить на второе высшее психологическое, хотя прошел уже много разного обучения параллельно по психологии. И вот в течение года я постепенно переходил в область психологии, мистических кружков и тд. Но при этом мой роман с наукой не закончился, ведь все эти навыки, которые я приобрел в научной школе я потом перенес в другую сферу...

Кстати, позже уже я узнал, что точно также интуитивно и сам Энштейн получил свою формулу, но ему это было простительно, наверно потому, что он был Энштейном. Узнав это, я понял, что в науке это было достаточно частым явлением, и вполне сходило с рук маститым ученым, я же был еще желторотым юнцом, которого решили проучить. Было, конечно, полезно, что я прошел этот опыт, полезно что мне нащелкали по носу. Не то, что меня совсем опозорили - все обстояло достаточно добродушно: «дерзайте, работайте, хороший задел, в будущем из вас получится хороший специалист, и т.п.». Снисходительно… И я понимаю, что наверное, будь я не зарвавшимся дерзким юношей, а уже достаточно крепким специалистом лет 35-40, понимая, что формула работает, Ахманов мог бы закрыть глаза на эту аппроксимацию и опубликовать статью, но молодому человеку полезно было задать небольшую трепку. Но я это тогда воспринял иначе. Сейчас понимаю, что это как раз была хорошая проверка на то, чтобы пройти достойно эту ситуацию и дальше потихонечку войти в научный мир. Я одной ногой вступил туда, сделал рывок, но, по сути, по-настоящему не зашел. И, честно говоря – рад этому!

(Продолжение следует)