Все записи
23:24  /  13.07.14

2773просмотра

"Овод" Новодворская

+T -
Поделиться:

— З-знаете, я, пожалуй, был бы д-драгоценной находкой для Риккардо, если бы ему пришлось лечить меня тогда. Ведь он, как истинный хирург, ужасно любит поломанные кости, а у меня в тот раз было сломано, кажется, все, что только можно сломать, за исключением шеи. — И вашего мужества.

«Овод», Этель-Лилиан Войнич. Этот диалог из любимой книги моего детства происходит после возвращения ее героя в Италию. Юноша Артур за годы отсутствия на родине превратился в сурового Ривареса, человека со шрамом, революционера и памфлетиста, пишущего под псевдонимом «Овод».

...Валерия Новодворская поседела в 22 года после Лефортовской тюрьмы и казанской психушки, куда попала за то, что 5 декабря 1969 года в Кремлёвском дворце съездов разбросала с балкона листовки со стихотворением собственного сочинения. «...Спасибо, партия, тебеЗа ночи, полные отчаянья, За наше подлое молчание Спасибо, партия, тебе!»

Потом были еще аресты и суды за «антисоветскую деятельность», не прекращавшиеся до конца СССР, после которого ее перо стало жалить коммунистов и их наследников, словно овод, со страниц многочисленных изданий.

Как и у Овода, из ее жизни выпали лучшие годы, как и он, Новодворская считала себя революционером (просила не называть ее правозащитником), и подобно Оводу стала публицистом. Выдающимся публицистом, на протяжении двух десятков лет напоминавшим нам о существовании чувства собственного достоинства.

Вот еще диалог из старого романа.

- Каким образом вы избежите цензуры? - Я не буду ее избегать. Я просто перестану с ней считаться.

Эти слова Овода вполне могла произнести Новодворская. Она по пушкинскому завету поставила над собой собственные законы и судила себя по законам, лишь ею самою признанными. Цензуре в них места не было. Она в своих статьях была абсолютно свободна, я просто не знаю никого, кто был бы настолько свободен в своих высказываниях. Я хватался за любой ее текст, всегда поражаясь таланту автора называть вещи своими именами и умению высказать, нет, прокричать четко сформулированную мысль. По большей части я соглашался с ней по сути, хотя порой ее выводы, как мне казалось, были чересчур прямолинейны и упрощали затронутую проблему. Но все равно прямота и парадоксальность мышления восхищали.

Да что я, ее собственный отец, случайно встреченный мною в Америке лет пять назад (не знаю, жив ли сейчас), сказал мне, что гордился дочкой, но, как ветерану, ему казались кощунственными некоторые ее пассажи о великой войне.

Сама Новодворская на моей памяти никогда не упоминала отца, уехавшего за океан «по еврейской линии», чаще говорила о предках по матери и особенно о дерптском воеводе Михаиле Новодворском и другом предке, мальтийском рыцаре. Прочитав о себе в одном из судебных документов сакраментальное «лицо еврейской национальности», заметила, что кровей в ней намешано несколько, и потому вполне вероятно, что лицо у нее, в отличие от тела, и вправду еврейской национальности.

Не могу не упомянуть мое краткое знакомство с Валерией Ильиничной, состоявшее после того, как она в очередной раз демонстративно сожгла красный флаг и вместе со своими соратниками из Демсоюза была привлечена к административной ответственности. Знаменитый мэтр, ее адвокат, был занят и попросил меня помочь ей. Как ни странно, мне это удалось, суд дело прекратил, что я приписываю не столько моим усилиям, сколько времени (шел 1996 год) и его свободному духу. К тому же флаг, сожженный у Госдумы (пикетчики протестовали против "засилья в ней коммунистов"), оказался эрэсэфэсэровским, то есть не существующего уже государства, да и милицейский протокол был составлен с нарушениями. Торжеству правосудия не смогли помешать даже сами поджигатели, участники дээсовского пикета, отвечавшие суду не совсем то, чего я от них хотел (саму Новодворскую в последний момент от ответственности освободили). Иным из них подходило обидное слово «демшиза», запомнилось, как один такой на вопрос, состоит ли он на учете в ПНД, то есть в психоневрологическом диспансере, ответил: «В ДС состою».

Судебному процессу предшествовали ежевечерние телефонные разговоры с Новодворской, продолжавшиеся довольно подолгу. После обсуждения тактики поведения в суде удавалось перевести разговор на более общие темы, и наступал мой черед слушать. Это был сплошной восторг, она демонстрировала поразительное знание литературы, глубокую эрудицию, память и, разумеется, остроумие. Увы, звонки ее были в позднее время, а я ложусь рано, и однажды она позвонила, когда я уже заснул. Трубку сняла жена и, сразу узнав всем известный голос, предложила меня разбудить. Та отказалась, поинтересовавшись, когда можно будет перезвонить.

- Завтра в любое время, он встает рано, хоть в семь утра. 

- Нет, в семь утра меня способен разбудить только ОМОН.

...Ее уже никто не способен разбудить, и она не услышит ни сожалений почитателей, ни злобных выкриков типа того что в «Комсомольской правде»: «Умер враг той страны, в которой я жил раньше, и той страны, в которой живу сейчас». «Враг»  (автор этой своеобразной эпитафии использует военную терминологию, ну как же, на войне как на войне) – не страны, конечно, а тех, кто не может вынести любые проявления свободы. Другого борца за свободу, литературного героя, популярнейшего в той же стране на протяжении почти века и полузабытого сейчас – по прозванию Овод – вообще расстреляли.