К вопросу о юморе в Евангелии. Юмор там есть. Но это довольно специфический юмор – ирония, сарказм и самоирония. Нет веселья, напрочь нет «карнавального юмора», о котором так много писал Бахтин в своём исследовании о Рабле. Опубликование этой книги в 1965 году совпало с началом религиозного возрождения в России. Идея, что «пасхальный смех» - выворотка религиозных обрядов, пародирование их (как в «пьяной мессе») есть не антирелигиозный акт, а, напротив, проявление глубокой и живой веры, завоевала большую популярность среди интеллектуалов. Эта идея, казалось, опровергала один из тезисов большевистской атеистической пропаганды: религия якобы всегда была чужда народу, почему народ её и высмеивал.

Атеистическая пропаганда, конечно, деформировала реальность. Высмеивание религии, действительно, очень часто – средство самоочищения религии. Именно таков юмор Иисуса. Концепция Бахтина, однако, деформировала реальность в другом отношении. Карнавалы, «пасхальный смех» и многие другие явления, - вовсе не проявление глубокой христианской веры. Обычно это проявления веры языческой, того, что было принято именовать «языческими пережитками». Но почему же «пережитки»?

Язычество сильно тем, что может жить и без религии, оно древнее религии и веры, оно полноценно живёт и в наши дни – как внутри разных религий, так и внутри неверия. Возможно, меньше всего язычества в «неоязычестве», как меньше всего христианства у христианских фундаменталистов, этих ролевиков от религии.

«Карнавальный смех» имел и третью составляющую. Это был смех людей, чья жизнь оказалась тесно связанной с религией, хотя идеалов этой религии они вовсе не разделяли. Таков юмор средневековых студентов, которые были вынуждены изучать теологию и практиковать религию, чтобы сделать заветную карьеру. Они не «высмеивали» религию, они давали разрядку той внутренней шизоидности, раздвоенности сознания, которая сопровождает карьеру в подобных случаях. С такой разновидностью юмора – очень горькой разновидностью – отлично были знакомы современники Бахтина. Те, кто подымался в советских структурах выше уровня уборщицы, обязан был в какой-то степени участвовать в «марксистско-ленинской идеологии». Это рождало отвращение, усталость, сознание своей гниловатости – и отчасти компенсировалось пародированием этой идеологии.

Такой юмор возможен (и даже необходим) и у верующих людей, которые сталкиваются с формализмом, бездушием, автоматизмом в жизни своей конфессии. Этот юмор сигнализирует, что пора избавляться от штампов, пора двигаться вперёд. Собственно, евангельский юмор именно таков. Тот, кто первый встал на колени, чтобы помолиться, - Колумб, открывший новое пространство. Но кто становится на колени (крестится, возводит очи ввысь, наклоняет голову и т.п.) механически, в любой ситуации пытаясь доказать свою религиозность, - неминуемо становится предметом насмешки – и хорошо, если от верующего (а не от неверующего, которого заставляют выполнять все эти акты помимо его воли).

Такой компенсаторный юмор принципиально отличен от юмора, который, действительно, может сопровождать глубокую духовную жизнь, и о котором знаменитое высказывание Антония Великого, что лук не должен быть постоянно натянут – тетива испортится, надо её периодически ослаблять. Отличие прежде всего в том, что юмор-отдых не устраивает карнавалов к определенной дате. Он глубоко личный, он не тиражируемый и не рассчитан не публику. Этот юмор близок по своей природе поэзии, он метафоричен и в этом смысле он постоянно сопутствует духовной жизни. Можно предположить, что наименование Бога отцом имеет привкус юмора – если этого нет, то такая метафора становится просто неверной, как и любой антропоформизм. Что уж говорить о наименовании себя рабом!

Перепост