К печати готовится второе, дополненное издание моего документального романа «Бегство». В этой связи я хочу предложить вашему вниманию отрывки из главы «По степям, к Чёрному морю». Речь идет о двухмесячном путешествии, которое я совершил летом 1986 года — после окончания второго курса университета. В тексте использованы отрывки из моего экспедиционного дневника.

…От Пролетарска путь наш лежал на Северо-Западный Кавказ. Мы пересекли Ставропольский край, который возлегает, словно оплывший купол, в самом центре южной России. К западу от Ставрополья начинался Краснодарский край, обрамленный берегами Азовского и Черного морей. Северо-восточная оконечность Ставрополья примыкает к степям Калмыкии. К востоку от избранного для «зоналки» маршрута, у подножья Кавказских гор, располагался старинные курорты с целебными источниками. Без этих курортов трудно представить русскую классическую литературу, посвященную покорению Кавказа. (Вспомните, к примеру, «Героя нашего времени».) В этих курортных городках, в особенности в Пятигорске, светская жизнь вращалась вокруг минеральных вод. Гражданское население приезжало на воды отдохнуть и поправить здоровье. Офицеры залечивали раны после боевых действий на Кавказе, продолжавшихся с 1820 по 1860-е годы. В те времена за южным и юго-восточным рубежами Ставрополья пролегали границы еще не покоренного Северного Кавказа, населенного преимущественно мусульманами. Теперь по бывшей «линии» проходила северо-западная граница, отделявшая Россию от автономных регионы Северного Кавказа: Карачаево-Черкессию, Кабардино-Балкарии, Северной Осетии, Чечено-Ингушетии и Дагестана. На колонизацию Северного Кавказа Российской империи потребовалось более полувека. Еще полвека Советская империя потратила на то, чтобы подавить отпор местного населения. Но полного покорения Кавказа так и не произошло, и очаги сопротивления теплились и в 1970-е-80-е годы, особенно в Чечне. 

Среди моих однокурсников был Ахмед, свирепый чеченец с угольно-черной бородой и сталистыми глазами. Он даже не пытался правильно говорить по-русски, вел себя с подчеркнутым презрением к большинству окружавших его россиян. У меня ушло года два на то, чтобы найти с ним общий язык, и в буквальном, и в переносном смысле. Уже в экспедиции после того, как несколько стычек едва ли не закончились дракой, Ахмед наконец-то признал во если не такого чужака среди русских, каким был он сам, то все-таки товарища по чужести. Мы не то, чтобы подружились, но рубеж доверия был преодолен, и теперь мы подолгу беседовали о его родном ауле, семье и роде, а кроме того, об Израиле. В Израиле жили выходцы с Кавказа, не только горские евреи, но и черкесы, и Ахмед восхищался военной мощью Израиля. Во время пребывания на Кавказе Ахмед, пусть и со стиснутыми зубами, пусть и неохотно, но все-таки был моим гидом, рассказывал о местных языках, народах, обычаях. Традиционное кавказское гостеприимство, которое полагалось проявлять по отношению к отдельным, пусть и незваным гостям, боролось в душе Ахмеда с присущим почти всем жителям Северного Кавказа внутренним протестом против русского господства и хозяйничанья.

Для меня во время кавказской недели постоянным фоном оставалась русская классическая литература. Персонажи, отмеченные особым вниманием автора, отправлялись на Северный Кавказ, надеясь переломить привычный ход своей жизни. Ровно через десять лет после летней экспедиции 1986 года я наконец-то вернулся к тексту «Казаков» Толстого, готовясь к чтению этого романа в английском переводе — со своими студентами в Бостонском колледже, где я преподаю и по сей день. Вот тогда-то я в полной мере оценил, с какой же невероятной глубиной и выпуклостью Толстой изобразил отъезд из России и приближение к Кавказу. Его герой Оленин, богатый москвич, баловень судьбы, отправляется в Ставрополь примерно тем же маршрутом, каким следовала наша экспедиция. О душевном состоянии своего персонажа Толстой пишет следующее: «Чем дальше уезжал Оленин от центра России, тем дальше казались от него все его воспоминания, и чем ближе подъезжал к Кавказу, тем отраднее становилось ему на душе». Позднее Толстой передает свежие впечатления Оленина: «Вдруг он увидал, шагах в двадцати от себя, как ему показалось в первую минуту, чисто-белые громады с их нежными очертаниями и причудливую, отчетливую воздушную линию их вершин и далекого неба». Перечитывая эти строки, я вспоминаю свое собственное путешествие на Кавказ, восторг и изумление, которые завладели мной, когда мне открылись очертания гор в снежных бурках. 

В дневнике о пути к предгорьям Кавказа я писал очень бегло, и, судя по всему, заметки эти должны были послужить набросками к будущим стихам: 

28-29 июня 1986. Переезд их Пролетарска в Теберду. Ночевка не доезжая Ставрополя. Тута в саду у стальнозубого старика. Радужные петухи. Алычовый сад.

…На второй день путешествия из Пролетарск в Теберду нашим глазам предстал Северный Кавказ: 

29 июня 1986. Место Татарка по дороге. Начинаются горы. Осел запряжен в тележку. Возница в войлочной шляпе. За Черкесском — Усть-Джегута. И жизнь почти не движется. Кукуруза в огороде. Плотина в Усть-Джегуте через Кубань. «Идет вода Кубань-реки/ Куда велят большевики» <транспарант>. После Усть-Джегуты три источника нарзанов — самая несернистая, средняя, сернистая. Река мутная, обжигающе холодная. Кубань. Галька всех цветов. … Аул Кумыш. Опять река Кубань. Усатый сержант и женщина в золототканой косынке (оба черные) с удивлением смотрят на всю процессию... Ниточка навесного моста. Монастырь на лбу горы — бульдожьей морде — возвышается над аулом <имени> Коста Хетагурова, над черепицей и белизной … двухэтажные домишки, вроде свайных. Карачаевск. Женщины в оранжевых юбках, пиджаках и белоснежных колготках. Толстая усатая черкешенка свисает с балкона над обрывом Кубани — наверное ждет похищения.

К полудню 29 июня мы добрались до города Теберды в Карачаевской (южной) части Карачаево-Черкесской автономной области. В Теберду паломничали советские любители горнолыжного спора. Это был перевалочный пункт, откуда лыжники и скалолазы отправлялись дальше на юг, на Домбай. По плану нам предстояло провести в окрестностях Теберды целую неделю. Наши наставники твердили, что Кавказ очень похож на Альпы, твердили страстно и восторженно, хотя никто из них, даже геоботаник Баландин, в Альпах не бывал. Неделя на Кавказе была задумана как кульминация всей экспедиции. Предстояло убедиться, как изменения климата порождают высотные пояса (зоны) со своей характерной экологией. Помимо природного разнообразия, неделя в Карачаево-Черкессии сулила мне еще и возможность понаблюдать изнутри наследие сталинской национальной политики.

Карачаевцы — народ тюрского происхождения. С ближайшими соседями, балкарами, их роднит не только язык, карачаево-балкарский, но и общий национальный символ, гора Эльбрус. После вторжения Тамерлана (Тимура) на Кавказ большая часть карачаевцев стала мусульманами-суннитами. В 1828 году исторические карачаевские земли были аннексированы Российской империей, но карачаевцы продолжали сопротивляться завоевателям до 1860-х годов. В Теберде мне довелось беседовать с карачаевцами-долгожителями. В те годы некоторые из моих собеседников ясно помнили, как в 1920-е годы большевики объединили карачаевские земли с землями северных соседей карачаевцев, черкесов. В отличие от тюрков-карачаевцев, черкесы (адыги) входят в северо-западную кавказскую семью, говорят на кабардинско-черкесском языке. Черкесы и карачаевцы не были родственными и близкими народами ни с этнической, ни с языковой точки зрения. 

На протяжении всех лет советской власти эти края не раз меняли свой статус и название — Карачаево-Черкесская автономная область, потом Карачаевская автономная область и Черкесский национальный округ/национальная область, потом упраздненная Карачаевская область, потом опять Карачаево-Черкессия. Когда я побывал в Карачаево-Черкессии в 1986 году, около 40% населения автономной области составляли (этнические) русские, 30% (около 120 000 человек) — карачаевцы , и только 10% — черкесы. В сельской местности русских почти не было, а карачаевцы и черкесы преобладали. Жили в области и представители других национальностей — абазины, ногайцы, осетины. Приезжий в Карачаево-Черкессию довольно быстро осознавал, что подобные насильственные объединения этнически неродственных групп были советской разновидностью колониального усмирения и контроля над вольнолюбивыми кавказцами. Лишь некоторые из моих собеседников в Теберде, главным образом старики, соглашались говорить о национальной трагедии карачаевцев. К концу августа 1942 году Карачаево-Черкессия наряду со значительной частью Северного Кавказа была оккупирована нацистскими (и румынскими) войсками. Нацисты стремились захватить весь Кавказ, рвались к закавказским нефтяным месторождениям. Осенью 1943 году после того, как оккупанты отступили с Кавказа, карачаевцев коллективно обвинили в пособничестве врагу (коллаборационизме). (В 1930-40-е годы сталинский режим применял жестокий и бессмысленный метод «наказания народов» и тотальной депортации по отношению к корейцам Дальнего Востока, карачаевцам, немцам Поволжья, чеченцам и ингушам, крымским татарам, калмыкам и другим национальным и этнотерриториальным группам). Пока многие карачаевцы призывного возраста сражались на фронте, оставшееся гражданское население — а это были по большей части старики, женщины и дети, — было подвергнуто депортации в Казахстан и Киргизстан. Примерно треть от 70, 000 высланных умерла в течение первых двух лет изгнания. Это был самый настоящий геноцид. Сталинский план тотальной депортации выполнялся аппаратом государственной безопасности, которым в те годы руководил Лаврентий Берия, выходец из Грузии, как и сам Сталин. Южная часть карачаевских земель отошла к Грузии, а большая часть упраздненной области «большой брат» передал Ставропольскому краю, на время завершив цикл многолетней колонизации. Только в 1957 году, во время хрущевской «оттепели», с карачаевцев (и других высланных народов Кавказа) были сняты ограничения, и они начали постепенно стекаться обратно на родину. Эту историю я восстанавливал послойно, не по книгам, но по разговорам с жертвами репрессий. Лагерем мы встали 29 июня, но улизнуть мне удалось только два дня спустя. Я бродил по пыльным улочкам Теберды, задаваясь вопросом: как здесь еще сохраняется подобие человеческой жизни? Как этот безумный плод большевистских экспериментов над кавказскими народами уцелел после сталинских репрессий, за которыми следовали десятилетия статус-кво: 

1 июля 1986. Теберда. Мужчины на улицах. Даже верховые, важные. Удивительный сплав цивилизации, урбанизации, русификации и традиций, черкесностей <sic>, дикостей, старины. Велюровый пиджак на парне-всаднике, черные в сеточку колготки на женщинах. Коровы наполненные увесисто ходят по стройкам, улицам и улочкам и т.д. Кофе по-восточному. Усы в три губы. Кафе «Горный воздух». 

Мы стояли лагерем на широкой поляне посредине леса. Рядом бурлила горная речка. Мы привязывали грязные вещи к веревке и спускали ее в стремнину, по принципу стиральной машины. От окраины Теберды до лагеря надо было подниматься километра три по крутой и узкой дороге, сквозь густой лес. Здесь попадались старинные буки и дубы, исполинские ели и сосны. Климатические пояса менялись на глазах. Помню, наш преподаватель геоботаники несколько раз повторял, что хвойные породы здесь достигают почти 70 метров в высоту — европейский рекорд. Европейский? Мы были на Кавказе, на рубеже, разделяющем Европу и Азию. 

Здешние леса славились богатой фауной. Водились медведи и туры. Я подробно записал содержание разговора с лесничим, который пришел к нам в лагерь, чтобы оштрафовать экспедицию за ущерб, причиненный горной дороге и поляне: 

2 июля 1986. Владимир Ш. Лесничий Тебердинского лесничества. Есть еще старший лесничий. У лесничего три звездочки, зеленая петлица. Родился в Ярославле. Иркутский сельхоз., факультет охотоведения. Шесть лет в Теберде; после этого Алтайский заповедник — 11 лет. … Для местных проблем с кадрами нет, идут рабочими — сено и т.д. Инородные — письма, и если вакантные места, то берут. В основном влечет романтика, не понимают сути работы. Тяжелая работа, нервная. Много нарушителей, браконьеров. Местные бьют тура, как и раньше. Здесь иногда бродят по 80 особей вместе. Карабин «Барс» у лесников. У командного состава — пистолеты. Форель — штраф 10 рублей за рыбину… В Теберде 800 баранов … к 7 ноября каждому работнику по барану по государственной цене. Пошел работать <…>, т.к. «природу загубили». <Ис>питое лицо, синяки под глазами. Получает лесничий с высшим образованием 140 рублей, а без — около 90 рублей. В заповеднике тур, медведи, кошки, женьшень, леса, травы, птицы — орлы, луни.

То ли причиной тому был чистый горный воздух, то ли избыток впечатлений, но я отчетливо помню, что обходился четырьмя-пятью часами сна. На стоянке в Теберде наши вечерние спевки у костра затягивались за полночь. В заколдованном чертоге водопадов, замшелых валунов и вековых пихт вспыхивали и гасли летние романы.

6 июля мы поднялись раньше обычного, чтобы начать поход на ледник. Едва позади осталась верхняя граница леса, как вокруг повсюду заполыхали рододендроны. Цветущие кустарники окружали луговые пространства, которые пока еще больше напоминали цветущие степи, чем альпийские луга, которые мне только предстояло увидеть впервые в жизни. Подъем становился все круче, и мы двигались единой сцепкой. Из-под ног сыпались камни. Альпинистского снаряжения у нас не было, обуви с «кошками» тоже. «Осторожнее, ребята, с горами надо быть на “вы”», — взывал в гортанный громкоговоритель директор Богатырев, но мы уже не прислушивались к его словам. Увенчанные снегом горные пики притягивали взгляд пришельца. Я впервые испытал то чувство, какое, должно быть, испытывают безудержные альпинисты во время восхождения. Какое-то невероятное освобождение от всего, и вместе с тем обостренное ощущение опасности. 

Мы подошли к горной речке, торившей путь в скальной породе. Берега речки поросли ярко-желтыми цветами на оливковых стеблях. Переходили вброд, переступая с камня на камень, перебирая руками самодельные перила, наспех сплетенные из веревок с узлами. Концы веревки держали по двое самых крепких парней, стоя на противоположных берегах. Вскоре после перехода через речку мы миновали ледниковое озеро, еще не оттаявшее с одного края. Вода была насыщенного аквамаринового цвета, и озеро казалось искусственным, словно бассейн. Мы устроили короткий привал на плоском высокогорье, поросшем желтыми курчавыми цветы. Геоботаник объяснил, что это девясил, растение со множеством лекарственных свойств, и мы набрали пучок цветов, чтобы засушить впрок и пополнить экспедиционную аптечку народных средств. Перед последним рывком к вершине сделали еще один привал. Помню, как мы переговаривались о «запретной зоне» и «пограничных патрулях», как слова жгли губы. Кто завел этот странный разговор? Какая еще запретная зона и какой патруль? За главным Кавказским хребтом лежала не «чужая» Турция, а «наша» Грузия, советская республика. Какие перевалы охраняли патрули? Как можно было ускользнуть, как перейти через перевалы и горные вершины? А если и удастся чудом пробраться на другую сторону — то ведь попросту окажешься в Абхазии, то есть в части Грузии. Тем не менее, бывшие армейцы, в том числе мои приятели Дериглазов и Чумаченко, таинственно кивали и перемигивались, не отрицая, но и не подтверждая слов о патрулях и перебежчиках. А чеченец Ахмед, уроженец Кавказа, только теребил бороду и ухмылялся, ухмылялся. 

Наконец мы достигли ледника, устроили там веселое сражение в снежки, после чего поднялись на маленькое плато, откуда открывалось ущелье и Клухорский перевал. Всюду, куда ни глянь, гуще обычного теснились на острых горных вершинах плотные облака. Мы сняли с плеч рюкзаки и стояли, вертя головой, впивая в себя пейзаж, и утомленно потягивались. Перед спуском наш руководитель Лев Богатырев предложил минуту молчания в память об альпинистах, погибших на Кавказе…

Я пишу эти строки 22 августа 2008 года. Больше двадцати двух лет прошло со времени путешествия по Северному Кавказу. Последние две недели, начиная с 8 августа 2008 года, когда началась эскалация российско-грузинского конфликта в Северной Осетии и Абхазии, я почти не мог работать. Казалось, что сама история удерживала мою руку. Я пытался восстановить в памяти кавказскую часть летней «зоналки» 1986 года, а в это самое время вторжение российских войск в Грузию набирало обороты. Последние две недели я каждое утро жадно проглатывал газетные материалы о конфликте в Южной Осетии. Российские бронетранспортеры двигались по грузинской земле, российские катера занимали черноморские порты Грузии. Я смотрел вечерние новости и вспоминал, как двадцать с лишним лет назад стоял на границах истерзанной, насильственно перекроенной политической карты Северного Кавказа. На меня волнами накатывались тоска и отчаяние. Мне почему-то совершенно не хотелось осуждать безрассудность и оппортунизм Михаила Саакашвили, президента Грузии. Саакашвили моложе меня всего на несколько месяцев; его тбилисская юность прошла параллельно моей московской юности. Мы из одного и того же, последнего советского поколения. И у Саакашвили, и у меня отец — врач; его мать — историк, моя — филолог. В советские времена такие семьи назывались «интеллигентными». Теперь, летом 2008 года, российские средства массовой информации наперебой бесчестили Саакашвили. Клеймили его журналисты, которые приходятся мне и ему ровесниками. Вместо того, чтобы сваливать на Саакашвили ошибки и заблуждения последнего советского поколения, я вспоминал о своих однокурсниках по МГУ, которые происходили с Кавказа. В нашей группе были армянин, два азербайджанца, чеченец и лакец. После восхождения мы все стояли на высокогорном плато, наслаждаясь передышкой. Девочки и мальчики со всех концов СССР, мы молча созерцали горы Кавказа. Я вглядывался в дымчатую даль и вспоминал, как в детстве побывал в Грузии…

Это было в мае-июне 1977. Моего отца пригласили на месяц в Тбилиси в Тбилисский институт вакцин и сывороток (бывший Институт Бактериофага) для проведения совместных исследований. Отец договорился в школе, меня отпустили на три недели раньше, и мы полетели в Грузию. Жили мы в новой высотной гостинице «Аджария». Первую половину дня отец проводил в институте. Он работал над экспериментами с группой грузинских коллег и одновременно собирал материалы для книги о Феликсе д’Эрелле, великом франко-канадском микробиологе, открывателе бактериофагов (вирусов, способные уничтожать бактериальные клетки и используемых в лечении инфекционных заболеваний). Отец работал с грузинскими коллегами, а я катался по двору институтского вивария на ослике по имени Жак. Кроме того, у отца были в Тбилиси дела, связанные с переводами грузинских поэтов и публикациями в журнале «Литературная Грузия», и он таскал меня с собой на литературные встречи. Больше всего мне запомнился разговор в кабинете грузинского поэта и функционера Карло Каладзе, кутаиссца, считавшегося одним из отцов грузинской пролетарской поэзии. Отец прочитал только что написанное лирическое стихотворение «Темные лики грузинских красавиц/ <…>/ Светлые пряди любимой моей». Каладзе прослезился, прямо как государь император в легендах поручика Шервинского в «Днях Турбиных», и сказал: «Оставь текст, дорогой, я переведу». 

…Мне тогда было почти десять, и я был впечатлительным еврейским мальчиком. Я много общался с грузинскими коллегами отца, бывал на банкетах и празднествах, которые радушные тбилисские хозяева устраивали в честь «дорогого московского профессора». Нас с отцом много возили по стране. Мы побывали в Алазанской долине, родине древнего грузинского виноделия, видели собор Алаверди. Грузины славятся своим щедрым гостеприимством, княжескими пирами и искусством произнесение тостов. В разговорах грузинских интеллигентов нередко всплывала тема Сталина и его наследия. Помню, я быстро подметил, что почти все поголовно до сих пор восторгаются Сталиным, невзирая на его зверские преступления, а вот Берию, который тоже был грузином (мегрелом), осуждают, ненавидят и винят во всех бедах, обрушившихся на Грузию в сталинскую эпоху. 

В 1977 году, во время поездки в Грузию, отец был на самом пике своей советской карьеры, и научной, и литературной. Защитивший докторскую старший научный сотрудник академического института; член Союза писателей... Но мои родители уже не могли отринуть мысли об эмиграции, ясно понимая, что из-за своего еврейства в советской жизни им не суждено пробить пресловутый «стеклянный потолок». В Грузии сразу бросалось в глаза почти что полное отсутствие наследия антисемитизма, и особенно по контрасту с преследованиями евреев в России и Украине. Ашкеназскому еврею, выросшему в России, жизненный опыт грузинских евреев казался чем-то невообразимым. Евреи живут в Грузии более двух с половиной тысяч лет, возможно, со времен Вавилонского плена и изгнания. Грузинские евреи чувствовали себя такими же полноправными жителями Грузии, как сами грузины. Мы, ашкеназские евреи, не могли похвастаться таким глубинным сознанием укорененности в Восточной Европе, и менее всего — в России. И, конечно, с точки зрения так называемого «уличного» или «зоологического» антисемитизма, уловить фенотипические различия между лицами грузинских евреев и самих этнических грузин было крайне трудно. Теперь мне кажется, что я влюбился в Грузию не только благодаря бескрайнему гостеприимству и радушию хозяев, но и из-за того самого ощущения еврейской укорененности в Грузии, где еврей не чувствовал себя пришельцем и чужаком. После поездки в Грузию я стал, наверное, единственным на всю школу болельщиком-фанатом тбилисского «Динамо» — тогда как остальные болели за московские футбольные команды, за «ЦСКА», «Спартак», реже московское «Динамо», в крайнем случае за «Динамо» Киев… А я десятилетним знал на память имена и фамилии грузинских футболистов: Тенгиз Сулаквелидзе, Рамаз Шенгелия, Давид Кипиани. А через несколько лет, уже семиклассником я ликовал, когда тбилисское «Динамо» первым из советских команд взяло Кубок обладателей кубков.

23 августа 2008 года, когда я печатаю эти неуверенные строки на экране лэптопа, в Грузии начинает действовать хрупкое перемирие. У нас субботнее утро, я сейчас у родителей дома в Бруклайне, ближнем предместье Бостона. Мы с родителями и женой все время обсуждаем грузинские события. Колонна российских танков отходит в Северную Осетию, но ленты российских подразделений еще остаются и на побережье, и в глубине территории Грузии. В результате конфликта Россия по сути вновь колонизировала Абхазию и Северную Осетию. Я понимаю смятение грузинского народа. Всегда казалось, что православная Грузия ближе к России, чем все кавказские республики. А теперь российские самолеты бомбят грузинские объекты, топят грузинские патрульные катера. Мне, выходцу из России, никак не верится, что Россию «всего лишь» спровоцировали на агрессию. Какая жестокая и банальная шутка. Мучители винят жертву в ее же собственных страданиях. 

Итак, я пытаюсь восстановить — по памяти и записям — события поездки в Карачаево-Черкессию, а между тем военный конфликт в Грузии наводит на мысли о двух столетиях большой российской имперской игры на Кавказе. Наследие царской России, наследие захвата и раздела чужих земель… Методы заковывания в общие колониальные колодки людей разного этнического происхождения и разного вероисповедания — при советской власти все это приобрело более масштабные формы. Чтобы еще крепче держать Кавказ в узде, Сталин и его бандитская свора снова и снова перекраивали карту, резали по живому, карали целые нации. Советские вожди, которые сменили Сталина на троне, не смогли восстановить справедливость, даже после того, как карачаевцы, балкарцы, чеченцы, ингуши были реабилитированы и вернулись в родные земли. Межнациональные распри — между ингушами и северными осетинами, между абхазцами и грузинами — тянулись десятилетиями, не находя разрешения. Многочисленные межэтнические конфликты прожигали фанерные декорации и кумачовые транспаранты фальшивой дружбы между братскими советскими республиками, обнажая язвы покорения Кавказа. И все же во время поездки на Северный Кавказ летом 1986 году я и помыслить не мог, что пройдет всего несколько лет, и Кавказ заполыхает новым пламенем раздора, что в Чечне, Абхазии, Южной Осетии начнется война. Даже в кошмарном сне мне не приснилось бы, что в 2008 году Россия устроит мясорубку в Грузии, и не просто так, а под предлогом защиты Южной Осетии. Однако я заметил, что на грузинский народ часто возлагают вину за все бедствия, которые народы Северного Кавказа претерпели в сталинскую эпоху. Как раз об этом рассказывается в дневниковой записи, сделанной мной за день до отъезда из Теберды:

7 июля 1986. Старик-карачаевец на остановке в Теберде — кирзачи, черные галифе, черный пиджак, черный картуз, небрит два дня, белые червоточинки на каштановом лице, очень жесткие почти моржовые усы тоже седые, морщины расходятся, как лучи электрического поля (линии напряженности) от заряда. Глаза лукавые, хитрые, даже со злынкой, молодые. Палка в руке. Разговор с ногайцем: тов. Иосиф Виссарионович Сталин заселил Карачаево-Черкесию грузинами на 40%, и карачаевцев вывозил в Ташкент, Душанбе, Фрунзе и т.д. А еще был Лаврентий Павлович Берия — о, это был самый хитрый мегрел на свете, и правильно, что его расстреляли. После каждого слова, нарочито кряхтя, посмеивался, нарочито громко говорил по-русски, обращался к попутчикам, к пустоте

8 июня мы покинули Северный Кавказ. Нас ждал отдых, передышка на Черном море. Если бы не автобусы и грузовики и весь экспедиционный скарб, можно было бы двинуться напрямую через перевал, пересечь Большой Кавказский, а потом спуститься к морю, а там уже — вдоль береговой линии по Абхазскому побережью мимо Сочи. Но пришлось пилить в обход, сначала на север мимо Ставрополя, потом на северо-восток, а потом на юго-запад через весь Краснодарский край. В некотором смысле отъезд с Кавказа принес облегчение, как бывает, когда мы оставляем позади чужое горе, чужие переживания. Именно в таком настроении я пребывал в день отъезда: 

8 июля 1986. Выезд из Теберды. Мемориал защитникам перевалов Кавказа. Первый экспонат — газета с выступлением <Сталина> по радио от 3 июля <1941> и фотография крупным планом на полстраницы. Экскурсовод — грузинка: «Речь товарища Сталина». … Город Армавир. Рынок. Вишня, нанизанная на палку. Пестрые националы. Ледяной абрикосовый сок. Армянин-буфетчик с вялыми глазами. Цыплята на вынос в прокуренной столовой. Жизнь идет. Продают абрикосы. … Ночевка в 70 км. от Кропоткина на поле со свежей стерней. Абрикосовые деревья. Нектар-абрикос. Зарево над полем. Поле подсолнухов и кукурузы. Войти в подсолнуховое поле. Тропический лес…

Выбранный нами маршрут из Карачаево-Черкессии пролегал через западную оконечность Ставропольского края, через Армавир до самого Кропоткина, на подъездах к которому мы пересекли реку Кубань. Кропоткин назван в честь главного теоретика анархо-коммунизма, князя Петра Кропоткина. К середине второго дня пути уже чувствовалась близость моря…

Перевод с английского Веры Полищук и автора. Дополнения автора

Copyright © 2019-2021 by Maxim D. Shrayer. All rights reserved. 

Фото из архива автора.