Все записи
19:38  /  27.10.17

676просмотров

Феликс Соколович и его тетушка (отрывок)

+T -
Поделиться:

То ли от слепящего рассеянного света, падавшего сквозь нестиранные облака, то ли оттого, что как-то особенно неистово вскрикивали черные белки в аллеях Блэкмурского парка, Феликс Соколович вдруг почувствовал тревогу, горькую, как сердцевина абрикосовой косточки. К тому же, как Соколович ни старался, он не мог припомнить ни одного из называемых старой его тетушкой имен и названий улиц из прежней, довоенной, жизни. А тетушка от недоумения только теребила муаровую шляпку. Было воскресенье, начала марта 1990 года, и Соколович с тетушкой совершали полуденную прогулку. Прогулка эта, в сущности, была одной из немногих привычек, которые уцелели из парижского детства и отрочества Соколовича, прерванных войной и бегством в Америку.

Было уже почти тепло, и гуляющие по парку надели короткие весенние куртки. Дети в комбинезончиках носились по мокрым аллеям, пытаясь ухватиться за черно-серебристые хвосты обезумевших от весны белок. В пейзаже старинного парка Соколович и его тетушка выделялись, как диковинные предметы, вроде чугунных скособоченных ворот или скамейки у пруда, где президент некогда объяснялся в любви своей будущей жене.

На Соколовиче был старомодный синий плащ без пояса; воротник лежал на плечах, как мертвая птица. Плащ был застегнут на три нижние пуговицы. Под плащом был надет твидовый пиджак синевато-серых тонов, черные, чуть мешковатые брюки и белая сорочка, стянутая на шее бабочкой, скорее напоминающей расцветкой шмеля. Туфли были черные и тупоносые. Соколович ступал тяжело и опирался правой рукой на трость с массивной резной рукоятью. У него были громадные жилистые руки цвета подсохшей глины, библейское лицо с большим горбатым носом, высоким лбом, черепашьими губами, ироничными ноздрями и заостренным надменным подбородком.

В Париже, до войны, тетушка Соколовича, сестра его матери, тогда еще молодая и незамужняя, водила племянника по воскресеньям в Люксембургский сад, оставляя его родителей одних в квартире на Рю де Марроньер — наслаждаться друг другом в залитой солнцем спальне. Теперь родителей Соколовича уже давно не было в живых. Тетушка не вышла замуж: ее жених задержался во Франции после их отплытия из Нормандии в 39-м, надеясь свернуть типографское дело и последовать за Соколовичами в Нью-Йорк. Три года спустя он умер от истощения в транзитном лагере. Теперь, уже много лет подряд, Соколович по воскресеньям привозил тетушку из Манхэттена к себе в Блэкмур. Тетушка тридцать лет прослужила в библиотеке Колумбийского университета и теперь доживала свой век в «рент-контрольной» квартире на верхнем Вест-Сайде. Они с Соколовичем вместе гуляли в парке, обыкновенно предаваясь воспоминаниям о его отце и матери, о плаванье из Гавра в Новый Свет, о парижских театрах и набережных Сены. Тетушкина сенильность, усиливавшаяся, словно голод в засушливый год, уже давно тяготила Соколовича, хотя при мысли о том, что прогулки придется прекратить, у него краснели лоб и переносица.

Вот и сейчас Соколович поправил тяжелые золотые очки и, взглянув на часы, предложил тетушке повернуть в сторону дома, ссылаясь на жену и готовый обед. По воскресеньям Соколович с женой и тетушкой обедали рано, около двух — по-европейски.

— Так что же, Феликсик, ты на прошлой неделе рассказывал, что на твой семинар по античной прозе записалось мало народу, — говорила тетушка на обратном пути. — Как это так, неужели этим молодым людям не любопытно наследие европейской цивилизации?!

Тетушка сохранила дореволюционный петербургский акцент, старательно артикулируя шипящие и выпячивая губу на слоге «пей», звучавшем у нее, как «пэй». Она обращалась к Соколовичу по-русски, он же отвечал ей по-французски. Французский язык был для него по-настоящему «своим». Родившись в Париже в эмигрантской семье врача-окулиста, он в детстве отвернулся от всего русского, полного смутных переживаний и хамелеоновой тоски. К тому же километры Корнеля, Расина и Паскаля, заучиваемые наизусть в лицее Жансон-де-Сайи, оттеснили русских поэтов, читаемых матерью вслух за столом. Осталась лишь привычка реагировать на знакомые слова. Со смертью родителей Соколович совершенно перестал разговаривать по-русски. В Блэкмурском колледже, где он преподавал латынь и греческий, про Соколовича ходила шутка, что он на всех языках говорит с акцентом: на русском — с французским, на французском — с русским, на английском — и с тем и с другим. «А вот на древнегреческом — безо всякого акцента», — добавляли остряки.

Соколович обосновался в колониальном особняке на Кастл-стрит в начале 50-х, когда молодым профессором он переехал из Нью-Йорка на Лонг-Айленд, чтобы преподавать в Блэкмуре. Первая жена Соколовича, тоже бывшая русская парижанка из еврейской семьи, умерла в 1980-м, оставив ему двоих детей. Дочь Соколовича, почти сорокалетняя замужняя женщина, давно переехала в Калифорнию. Виделись они нечасто. А вот его тридцатипятилетний сын жил неподалеку. Провдовствовав три года в опустевшем гулком доме, напоминавшем самого опустошенного хозяина, Соколович женился во второй раз. На настоящей американке. Познакомились они в клинике, где Сэлли работала старшей медсестрой, а Соколович консультировался у невропатолога по поводу болей в позвоночнике, не покидавших его со времени филиппинского ранения. Сэлли была ирландских кровей, толстушка и хохотушка, моложе мужа на двенадцать лет. Через три месяца после знакомства Сэлли и Соколович отпраздновали хупу — еврейскую свадьбу (так пожелала Сэлли). Отремонтировав видавший виды колониальный особняк, они зажили вместе. В прошлом друг друга они не копались (опять же, по настоянию Сэлли). Тетушка Соколовича, ближайший из остававшихся в живых родственников, и потому свой человек в доме, каждый раз удивлялась выбору племянника. «Сэлли — этакое сальное имя», — думала она. Но вслух, конечно, ничего не высказывала, щадя племянника.

За обедом они опять вернулись к разговору о профессорских делах Соколовича. Он сам уже несколько лет поговаривал об отставке. Шептались об этом и на кафедре языков и литератур, где Соколович казался коллегам не менее античным созданием, чем сами преподаваемые им предметы. К тому же после кончины первой жены Соколович ничего не писал и не публиковал. Сначала около года, не выходя из состояния черной меланхолии, он пролежал на диване в своем домашнем кабинете. Потом, вернувшись к преподаванию, он был уже не в силах, как прежде, приглашать студентов домой по четвергам. Сердце колотилось одураченной форелью, когда какая-нибудь студентка по его просьбе вносила в гостиную чай и булочки на медном подносе. На обедах у коллег он тяготился своим одиночеством, молчал, углублялся в наугад открытые страницы. Через некоторое время его перестали приглашать. Новую жену он не стал вводить в свой университетский круг. Негласный уговор между Соколовичем и Сэлли ясно очертил границы их совместных походов. Сэлли любила лес и океан, и они стали часто выезжать на прогулки в окрестные парки и на побережье, где бродили по пляжу, безлюдному с осени до середины весны.

 

В начале шестидесятых Соколович опубликовал книгу об античном романе, прославившую его среди литературоведов и античников. Соколович совершенно неожиданно опроверг тезис знаменитой в те годы книги берклийского профессора Иана Вотта, в которой происхождение английского романа (и романа вообще) связывалось с определенным уровнем социально-экономического развития общества. Книга Соколовича всколыхнула и раздосадовала американских литературоведов, в те годы особенно увлеченных марксизмом. Тогда же, на гребне успеха, Соколовича и произвели в действительные профессоры. С тех самых пор он вел в основном семинары для старшекурсников, некогда очень популярные в Блэкмурском колледже. Однако времена менялись, и вот уже несколько лет Соколович едва мог собрать трех-четырех студентов в семинарской комнате с длинным дубовым столом и стеллажами, уставленными книгами...

— Веришь ли, ma tante, я все больше и больше начинаю походить на персонажа из американского романа нашего знаменитого соотечественника, — Соколович грустно улыбнулся жене, поднося ко рту чашечку крепкого послеобеденного кофе. Представьте себе, мои дорогие, карьера моя наконец-то достигла последнего предела. Один студент в семинаре! Сначала даже хотели отменить. Но, видно, пожалели мои седины.

— Феликс, — спросила Сэлли, покачивая складками на веснушчатой ирландской шее, — ну и как этот твой единственный студент?

          Сэлли всегда называла его полным именем Феликс, казавшимся ей эталоном галантности, а значит, визитной карточкой мужа. К тому же она неправильно произносила его — теперь и свою — фамилию: ставя ударение на «ко» вместо «ло». При этом у тетушки выскакивала на лоб левая бровь, словно подбитая куропатка в старинном тире.

— На самом деле это не студент, а студентка, — отвечал Соколович. — Да мне и сказать особенно нечего после двух занятий. Слушает. Записывает. Читал ей лекцию про «Золотого осла».

Послеобеденная беседа не вытанцовывалась. Они еще полчаса посидели в гостиной. Соколович курил, просматривая книжные рецензии в газете. Женщины смотрели новости по телевизору. Потом Соколович повез тетушку домой в Манхэттен.

Дорогой они молчали. Уже в нескольких кварталах от своего «билдинга» тетушка вдруг вспомнила про ограбление их парижской квартиры в конце 20-х, когда Феликс был в летнем лагере в Бретани.

— Да, кстати, Феликсик, я давно тебя хотела спросить: ты помнишь семейство Вернаковых? — спросила она, когда он припарковался у подъезда.

— Вроде бы нет, ma tante, — отвечал он.

— Так вот припомни, — вдруг оживилась старушка. — У них еще была девочка твоего возраста — Лиза, Лизочка. Вас вместе водили на детские утренники и в Лувр. Они потом застряли в Марокко и вернулись в Париж уже после войны, в сорок девятом.

Соколович начал раздражаться, глядя на увлеченную собственным рассказом тетушку. Хотелось скорее вернуться домой, закрыться в кабинете и выкурить долгую трубку.

Тетушка не замечала его томления.

— Так вот, мне рассказали, что Лизочка Вернакова покончила с собой в Биаррице прошлым летом. Она ведь, должно быть, на год моложе тебя. Еще молодая женщина. Не ужас ли?!

— Мне шестьдесят семь, милая тетушка. Шестьдесят семь.

—   Позвони, когда приедешь, Феликсик. Я буду волноваться…

ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ «Иcчезновение Залмана» — новый сборник рассказов русско-американского двуязычного писателя Максима Д. Шраера. Эта книга — о жизни выходцев из СССР в современной Америке: эмоционально накаленные взаимоотношения, проблемы смешанных браков и сложность выбора между любовью и принадлежностью к религии…

EBOOK «Исчезновение Залмана»  

Copyight text and photo © 2017 by Maxim D. Shrayer. All rights reserved.