Все записи
22:55  /  5.11.17

2107просмотров

Угро-финские скулы и глаза

+T -
Поделиться:

[oтрывок]

…Арт лежал и слушал, как по паркету коридора бежали ее каблучки. Потом поднялся и встал у полуопущенной гардины, наблюдая, как Айлин пересекла городскую площадь, как трепетал на ветру ее тонкий шарф с настурциями. Подождал еще несколько минут, набрал номер рецепции и хрустящим от вежливости голосом спросил, где остановились циркачи. Девушка с рецепции объяснила, что большинство артистов живут в своих фургончиках.

— Но если я не ошибаюсь, они заняли несколько номеров в нашей второй гостинице, «Ваналинна». Это всего в двух кварталах отсюда, — добавила она подпрыгивающим, как на ухабах, голосом.

«Маленький у нас городок», — думал Арт, держа за шнур и вращая допотопную телефонную трубку. Он сполоснул лицо и почистил зубы — уже во второй раз с утра. В настольном справочнике нашел телефон гостиницы «Ваналинна» и автоматически скаламбурил сквозь зубы: «Ваналинна не дает без ванилина».

— Госпожу Зотову, будьте любезны, — сказал Арт.

— У нас никого нет с такой фамилией, — ответил эстонец-портье.

Вытянув Аленину фамилию из какого-то глухого уголка памяти, словно из старой ушанки, Арт сказал:

— То есть госпожу Юнус, пожалуйста.

— Соединяю.

«Сохранила-таки девичью фамилию», — подумал Арт.

Она сняла трубку после пяти долгих гудков.

— Алена, это я.

— Тёмка…

— Я зайду?

— Конечно.

— Прямо сейчас?

Арт снял футболку, в которой спал, и надел рубашку светло-шалфейного цвета с пуговицами на уголках воротника. В рыночных рядах купил букет ромашек у старой эстонки с темными дряблыми щеками. Он шагал быстро, держа завернутый в простую бумагу букет в правой руке. Поворачивая за угол в сторону Алениной гостиницы, он через плечо оглянулся на площадь.

Номер был на третьем этаже, вверх по узкой лестнице. Дверь в комнату была приоткрыта, но он все же постучал, совсем легонько.

— Алена, — выдохнул он. — Цветы. Тебе.

— Тёмка, спасибо. Ты мне всегда дарил цветы.

Она подошла к нему, переступив через узкий перешеек комнаты, и опустила руки ему на плечи.

— А Коля где? — спросил Арт, притягивая ее к себе и без стеснения заглядывая под блузку с низким вырезом.

— По делам бегает, — ответила Алена.

— Вот это да — наш золотой мальчик теперь у тебя на побегушках? — спросил Арт, а его пальцы уже нащупывали ее ключицы и крючочки бюстгальтера.

— То бегает, то прыгает. А то вообще сидит в углу, — сказала Алена и поцеловала его в губы. — Я по тебе так соскучилась, Тёмка.

Стараясь, как в кино, расстегнуть все крючки и пуговки одним ловким движением, Арт думал, что ему уже давно не приходилось никого раздевать — Айлин или приходила в спальню из ванной голая или вообще не снимала бюстгальтер. И одновременно — если можно одновременно думать о двух возлюбленных — он думал об Алене. Яснее всего он помнил ее грудь — пасмурно-облачный цвет неспелой клюквы, вкус сиренево-серых ареол…

Он наконец-то разделался с тремя крючками и положил ладони на ее голую грудь.

— Тёмка, подожди, я так не могу… Я хочу на тебя сперва посмотреть, — сказала она.

Он молча расстегивал рубаху, продолжая слегка теснить ее к двуспальной кровати, застеленной только с одной стороны. Алена стянула блузку через голову и освободилась от бюстгальтера. Повернувшись к нему спиной, она расстегнула молнию канареечной юбки. Юбка упала к ее ногам, словно разорванный парус. На спине, чуть ниже ее плеч, Арт увидел небольшие шрамы, стянутые посредине наподобие оспин. Алена повернулась к нему лицом и опустила глаза, и он заметил на животе растяжки, сбегавшие вниз, как саламандры. Но эти шрамы и растяжки не только не вызвали в нем отвращения, но возбудили еще сильнее, вызывая к жизни забытую нежность.

— Тёмка, погоди, — повторила Алена в постели. — У тебя есть?.. Сам знаешь…

— В прошлый раз ничего не было, — ответил Арт.

— Не говори так, — прошептала Алена, вдруг оказавшись на грани слез, и Арт промолчал в ответ, только пристально посмотрел на нее сверху вниз. Она лежала на низкой постели, как прошлое, которое он все еще любил, но которым уже давно перестал дорожить…

Потом Арт сходил в ванную, принес два вафельных полотенца и лег чуть наискосок, так, что его согнутые в коленях ноги зависли над Алениными, наподобие разведенного моста над рекой в их родном городе. Алена достала сигарету из мятой пачки, лежащей на тумбочке у изголовья, и закурила.

— Дай сигаретку, — попросил Арт с детской интонацией.

— А я думала, американцы не курят, — сказала Алена.

— Американцы — нет, — ответил Арт. Он глубоко затянулся раз, потом другой. — А как Коля сюда попал? — спросил он.

— А что я сюда попала, тебя не удивляет? — спросила Алена, но без раздражения в голосе.

— Я просто хотел…

— Спросить… Я знаю, что ты хотел спросить. Скажи, Тёмка, а что ты будешь делать, если Коля вдруг вернется раньше времени?

— Отпизжу его, вот что.

— Тём, нельзя, он мой муж.

— Почему нельзя? Я ему уже один раз все объяснил. И еще раз объясню, с большой радостью. Почти двадцать лет прошло.

— Тёмка, хватит изображать гопника. Ты же из интеллигентной семьи, — сказала Алена.

— Что значит — изображать?

— Ты что, правда ему морду набил?

— А разве тебе этот сыкун ничего не говорил? Это еще на первом курсе было, весной. В раздевалке после волейбола. Все ребята хлопали. Ты же знаешь, у нас все парни Колю ненавидели.

— А он вас всех презирал, — резанула Алена. — Называл за глаза «хулиганами с катка».

— Я, кстати, тогда был почти уверен, что меня выгонят из-за драки.

— Ты Колю недооцениваешь. То есть не теперешнего Колю, а тогдашнего. Теперь уже почти ничего не осталось, — сказала Алена.

— Я недооцениваю Колю?

— Помнишь, какие он носил шелковые галстуки? Ему отец из-за границы привозил.

— А галстуки тут причем?

— Ты что, Тёмка, правда не знаешь?

— Понятия не имею.

— Ой, мамочки, надо было нам встретиться через двадцать лет на острове Сааремаа, чтобы я тебе это все рассказывала…

Притянув пододеяльник к ключицам, Алена села в постели.

— Помнишь, мы с тобой уже долго встречались. И я знала, что вы были в отказе.

— Ты одна знала на курсе.

— Да вот видишь, не одна.

— Я и сам предполагал, что в институте узнают. Родители психовали из-за этого, боялись, что КГБ сообщит в институт. Что меня исключат, потом в армию заберут и в Афган отправят. Это был мамин вечный кошмар.

— Тёмка, вы когда получили разрешение на выезд? В марте? В апреле?

— В апреле восемьдесят шестого. Третьего апреля, если точно.

— Вы когда-нибудь задумывались, почему вас вдруг выпустили?

— Еще бы, конечно. До сих пор. Странное еврейское счастье. Ведь тогда эмиграция практически остановилась.

— Я тоже сначала ничего не знала. Уже потом, когда мы с Колей… Уже год прошел, как ты… — от накатившихся слез Алена с трудом ворочала словами.

Арт встал и налил себе минералки из бутылки, стоявшей на столе у окна. От стакана пахнуло серой и балтийским летом. Не спросив разрешения, он взял небольшое яблоко с тарелки и с остервенением откусил половину.

— Слезы, горькие слезы, — Алена взглянула на него, чуть наклонив голову к правому плечу. — Не сердись, просто я никому этого не рассказывала. Я была беременна Сашей. В жутком состоянии. Уже когда мы с Колей поженились, он мне все открыл.

— Что открыл? Он-то откуда знал?

— Его папочка все и устроил.

— Алена, ты загадками говоришь.

— Помнишь, какой он был большой шишкой. Герой соцтруда, академик. Друзья в разных высоких инстанциях. Он даже с Романовым, тогдашним хозяином Ленинграда — помнишь? — был на дружеской ноге. Вот Колин папа все и организовал.

Алена замолчала, отрезая заусеницу длинным ногтем.

— Не смотри не меня так, — сказала она, закуривая.

— А мы-то думали, что просто везунчики. Счастливчики. Значит, я обязан…

— Не мне, смешнуля. Если уж обязан, то Коле. Это он так от тебя избавился.

— И тебя заполучил? — Арт снова поднялся и зашагал взад-вперед между окном и дверью. — Скажи, а Саша — мальчик или девочка? — спросил он, думая о самом очевидном, но боясь об этом спросить.

— Мальчик. Скоро женится, — ответила Алена. — А у твоей мамы, наверное, девочка родилась?

— Нет, мальчик. Майлз. Родился через три месяца после того, как мы приехали в Индианаполис. А назвали в честь джазиста. Это папа придумал — помнишь, как он обожал джаз. Дома мы его зовем Миля, Милечка.

— Сколько ему сейчас?

— Двадцать скоро будет. Учится в Дьюке. Это очень хороший университет. Он у нас настоящий американец, мой братик.

— А как родители?

— Мама умерла, когда Миле было три годика. Рак легких.

— Тем, прости, я не знала.

— Конечно, не знала, — сказал Арт сухим голосом. — А твои как? — спохватился он.

— Они в Финляндию переехали. Пять лет назад.

— Да, точно. У тебя ведь папа финн.

— Не финн. Ингерманландец.

— У тебя, Алена, угро-финские скулы и глаза, — сказал Арт и захохотал.

— Возможно, — мечтательно произнесла Алена.

— А где они живут в Финляндии?

— В Турку. Финляндия пригласила остатки ингерманландцев репатриироваться. Вот они и поехали.

— Финны — это ваши двоюродные братья, — сказал Арт своим энциклопедическим голосом.

— Я себя не считаю ингерманландкой. Даже отец еле-еле говорил на их языке. Вообще, родители переехали, потому что совсем потерялись в новой жизни.

Алена раздавила окурок в керамической пепельнице, уже почти переполненной.

— Я с ними вижусь два раза в год, — добавила она. — Они с Колей не в ладах. И раньше не ладили, а теперь еще хуже.

Арт почувствовал, что Алена не хочет говорить о родителях, и сменил тему.

— А еще у меня есть сводный братишка, — сказал он. — Когда мама умерла, отец сначала целый год ходил, как лунатик. За домом следила нянька с проживанием. А потом я ему на Новый год подарил абонемент в спортзал. И соврал нарочно, что деньги уже не вернут.

— Тёмка, хитрющий какой!

— Ну, хитрющий не хитрющий, а в спортзале он познакомился с одной женщиной с Украины. Она раньше в школе физру преподавала. На пятнадцать лет его моложе. Разведенная, работала там в спортзале тренером. Нормальная тетка, только говорить особо не о чем. Но она отцу так помогла. И Милю очень любит.

— Ой, Тёмка, слава богу. Бывает же.

— Да, и братик — хороший парень. И, представь себе, мачеха моя чем-то на тебя похожа. Ноги, грудь. Ну, там все остальное…

— Твоя мама-покойница была худенькая, — сказала Алена. — Я ей даже прозвище придумала: инженю. Она меня, по-моему, не очень любила.

— А ты знаешь, как она тебя называла? — спросил Арт, осклабившись.

— Да уж могу себе представить. Какое-нибудь слово нехорошее.

— Не то чтобы нехорошее. «Член партии». Она говорила, что ты похожа на советскую девушку, штурмующую партийную карьеру.

— Она, наверное, не в восторге была, что я не еврейка?

— Нет, не в этом дело. Она ведь сама наполовину русская.

— Но ведь жена у тебя еврейка, правда?

Арт не ответил. Он встал с постели, уже в трусах, но все еще без рубашки.

— У тебя чего-нибудь есть из еды? — спросил он.

— Только местные яблоки.

Арт откусил половину некрупного бледно-желтого яблока.

— У этих эстонских яблок какой-то особенный аромат. Не знаю точно, как его описать, — сказал Арт. — Да, ты мне так и не объяснила, как вы стали циркачами, — добавил он, громко хрустя яблоком.

— Если бы ты только знал, сколько наших бывших однокурсников не работают инженерами-лесотехниками…

— Я не работаю — это раз. Ты не работаешь — это два-с. И Коля тоже не работает.

— Очень остроумно. Подними, пожалуйста, мои вещи.

Арт поднял юбку и блузку, валявшиеся на полу с его стороны. Потом надел рубашку. Алена подошла и села рядом на край постели.

— В конце девяносто первого Колин отец в одночасье умер от инсульта. Будто знал, что ему не удержаться. Я тогда сидела дома с Сашенькой. Коля учился в аспирантуре, ни хрена не делал — знаешь, под папиным крылом. Ну вот, все вдруг обвалилось, и надо было как-то жить. Коля чего только не делал, и пиво чешское продавал, и костюмы тренировочные из Китая. А пил все больше.

— Ну, ты же знаешь, лучше ничего не становится, — сказал Арт, сам до конца не понимая, что имеет в виду.

— Да, почти ничего, — сказала Алена. — Ну вот, пять лет назад у нас уже Рая была. А Коля всегда…

— Значит, у вас дочка? — перебил Арт.

— Случайность. Счастливая случайность, — у Алены задрожали губы. Она взглянула на Арта с мольбой, будто говоря: «Все могло быть иначе. Ты же знаешь!»

Она с силой откинула золотистые пряди с лица и продолжала рассказ.

— Коля всегда бредил цирком.

— Вот как? Не знал.

— Это было его любимое развлечение. Я его не могла затащить на балет или в театр. А в цирк — в любое время. Он в детстве хотел в цирковое училище поступать, но ему отец запретил. У Коли всегда были друзья из этой среды. Он с ними тусовался. Даже клоуном одевался на вечеринках.

— А теперь он настоящий клоун? — спросил Арт.

— Ну, не знаю, настоящий или нет. Мы сколотили летнюю труппу. Дрессировщики все еще работают в большом цирке. Почти все остальные этим занимаются только летом. Самая большая проблема — животные, — вздохнула Алена. — Мы гастролируем с июня по сентябрь. Называется St. Petersburg Traveling Circus, но это только звучит громко. По сути, мы выезжаем только в соседние губернии и в Прибалтику. Один раз были в Польше. Я занимаюсь всеми гастролями, рекламой и финансами. В прошлом году ездили по Литве. Эти летом — Эстония и еще по соседству в Латвии. Каждую неделю новое место. Вот такая жизнь. Меня от этого тошнит, но что делать.

— Но Курессааре — приятный городок.

— Да уж, развлечение для деревенских мальчиков и девочек. В большие города мы и не заезжаем.

Арт взглянул на часы.

— Уже почти одиннадцать. Мне пора. Еще надо выписаться и на паром успеть.

Он поднял с полу джинсы и исчез в ванной. Там обтерся мокрым полотенцем, потом привел себя в порядок.

— Жена у тебя приятная, миловидная, — сказала Алена. Видно было, что эти слова дались ей нелегко.

— Спасибо.

— А детей почему нет? — спросила Алена.

— Почему нет? — переспросил Арт. — Бог не дал, вот почему. — Он хотел рассказать Алене, что Айлин ждет ребенка, но сдержался. Вместо этого он спросил, будто шаря голосом в потемках: — А где твои сейчас?

— Саша в городе, работает курьером в рекламном агентстве. А Раечка с Колиной мамой на даче.

— У Коли еще дача барская осталась? Неплохо, — сказал Арт.

— Осталась, только денег нет на ремонт. Крыша подтекает. Сад совсем зарос. Царство малины…

Пора было идти. Они молча стояли, обнявшись, у открытого платяного шкафа. Зеркало с червоточинками смерти по краям отражало неубранную постель, обложку русского журнала мод, бюстгальтер на стуле, острокрылый силуэт черепичной крыши в марлевом отверстии окна.

— Ты Коле скажешь? — спросил Арт.

— Нет, — ответила Алена. — И ты жене не говори. Честность тут ни при чем.

Пересекая городскую площадь по пути обратно в гостиницу, Арт уносил с собой Алену — ее аромат, отпечатки ее пальцев на губах…

 Перевел с английского автор

 

ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ «Иcчезновение Залмана» — новый сборник рассказов русско-американского двуязычного писателя Максима Д. Шраера. Эта книга — о жизни выходцев из СССР в современной Америке: эмоционально накаленные взаимоотношения, проблемы смешанных браков и сложность выбора между любовью и принадлежностью к религии…

EBOOK «Исчезновение Залмана»  

Copyright text and photo © 2017 by Maxim D. Shrayer. All rights reserved.

Комментировать Всего 6 комментариев
мерси

Андрей, спасибо. Раз Вам понравилось, то тогда хоть на пулицеровку.

Anton Litvin

Ну, уж не знаю, как на пулицеровку, а у себя отметим.

Эту реплику поддерживают: Максим Д. Шраер

Угро-финские "скулы и глаза" почти у каждого третьего русского, ибо русские на треть угро-финны (на половину славяне, на одну десятую византийцы и на одну двадцатую тюрки), о чем свидетельствуют данные генетического анализа. Что касается текста, диалог надо бы как-то почаще уточнять авторской речью, а то местами пьеса какая-то получается. 

раскрыли смысл

Виктор, спасибо. Какой у Вас опытный писательский глаз: и про скулы все верно поняли, и про пьесу жизни. Ваш МДШ

местами пьеса какая-то получается

Не вижу ничего плохого. Драматургия - высшая литературная форма.

Слов и так сегодня слишком много.