Все записи
22:40  /  20.05.18

843просмотра

Романс c гробовщиком

+T -
Поделиться:

Я наблюдал два типа похоронщиков: скоморошно-жовиальный и страдальчески-угрюмый. Первый тип — раблезианцы, которые и живут легко, и хоронят весело, с задоринкой, будто провожают на праздник. Второй тип — диккенсовцы, которые проходят по жизни с видом святош и отправляют в последний путь так, что родственникам усопшего становится стыдно, что не выбрали более дорогостоящие похороны.

У этой истории двойная подоплека. Двойная, потому что пряди московского советского прошлого вплелись в косичку иммигрантской американской жизни...

В конце 80-х, в первые годы в Америке, я раз в неделю ходил в университетскую библиотеку и просматривал русские издания, как совдеповские, так и местные. Среди местных изданий на русском языке была нью-йоркская газета «Новое русское слово», в которой я иногда печатал рассказы и очерки. Почему-то именно на литературной странице сотрудники рекламного отдела «НРС» любили размещать объявления об услугах похоронных домов и массовиков-затейников. Мне запомнилась реклама бывшего московского артиста: «Бар-мицва? Юбилей? Свадьба? Ваше мероприятие с успехом проведет лауреат конкурсов С. Перчиков». А еще я помню врезки с рекламой двух конкурировавших между собой похоронных домов. Первый, похоронный дом Джека Яблокова, был основан еще в 1960-е годы сыном знаменитого идишского актера Германа Яблокова, сочинителя песни «Койфт-же папиросен», и имя этого похоронщика вызывало ассоциации с «монтером Ваней», <который,> «в духе парижан, себе присвоил званье: “электротехник Жан”». Второй похоронный называлсяWolk Memorial Chapels и был основан в середине 1980-х. В рекламе последнего упоминался «каталог гробов». 

К началу 90-х я перестал читать «НРС» и печататься в этом издании, а после переезда в Бостон летом 1996 года стал реже выбираться в Нью-Йорк и меньше соприкасаться с литературными кругами иммигрантов из России.

Второе обстоятельство связано с моим московским приятелем Петей Костяшкиным. Петя был старше меня на пять лет, и в 1979-м, когда наши семьи попали в отказ и на этой почве познакомились и подружились, Петя уже учился на первом курсе и казался мене, шестикласснику, воплощением еврейского мужества. Он вырос в опасном районе города, был культуристом и не боялся ходить по улицам с могендовидом на шее. Петя и его родители уехали в январе 1981 году уже под самый занавес большой волны еврейской эмиграции, а мы загремели в преисподнюю еще на шесть с половиной лет. Не только Пете, но многим из нашего поколения, уехавшим в возрасте 19-20 лет, в начале пришлось нелегко. В Америке Петя сначала работал в оранжерее и спортзале, развозил пиццу, потом наконец-то восстановился и закончил колледж. А еще через несколько лет поступил учиться (как говорят иммигранты) «на адвоката». Теперь он известен в Нью-Йорке как Attorney Peter Coast, специалист по недвижимости. Петя долго не женился, а потом, уже под пятьдесят, влюбился в Зиночку Миргородскую, девочку тоже в прошлом из Москвы, а теперь хозяйку модного бутика на Лексингтон в районе 70-х. По случайному совпадению, незадолго до отъезда я познакомился с Зиночкой на субботней тусовке в бывшей квартире моего друга Макса в Лефортово…

Живя в разных городах и совершенно по-разному обустроив свою жизнь, мы с Петей видимся нечасто, и вот две недели назад представилась возможность повидаться. 

Какое-то время назад меня пригласили в Нью-Йорк выступить на презентации новой антологии англоязычной прозы, написанной писателями-выходцами из СССР. Антология эта вышла в видном нью-йоркском издательстве. Ее назвали, несколько тенденциозно, «The Russians Are Here: The New Diaspora» («Русские идут: Новая диаспора»). Составителем антологии и ее двигателем был радиожурналист, писатель-сатирик в прошлом из Ростова-на-Дону, который постоянно что-то устраивал и придумывал, и без которого литературная жизнь русского-американского Нью-Йорка была бы почти немыслима. Антология получилась самая что ни на есть разношерстная, а на запуск смогли приехать не все участники. В программе презентации соседствовали: чикагский нейрохирург, выходец из Житомира и автор романа в стихах «Devon», написанного онегинской строфой; учительница ваяния и живописи в известной манхэттенской гимназии, сочинявшая нуар из жизни сибиряков и сибирячек; голливудский киносценарист, выросший в Тарту и уехавший подростком; кутаисская еврейка, успевшая в юности пожить в Израиле и прославившаяся комиксом о второй интифаде; эссеист и переводчик русского авангарда на английский, который подарил американцам чуть не всего Хлебникова; а также ваш покорный слуга, представлявший невыдуманные рассказы из жизни советских иммигрантов в Америке и Канаде.

На сайте антологии и на фейсбучной ее страничке был полный список спонсоров презентации, включавший производителей ликероводочной продукции, корпорацию русских супермаркетов, сеть похоронных домов, а также список имен, некоторые из которых были стилизованы весьма нарочито: Алекс и Сабина Маркин, Лео и Валентина Покровски, Джереми Голосок и так далее. В начале списка беспощадным шрифтом выделялись имена главных спонсоров: «Михаил и Марианна Волк». Я по старой и неизжитой советской привычке в такие вопросы стараюсь не вдаваться, хотя пора бы научиться искать смысл в именах и профессиях спонсоров, тем более что они оплатили не только дорогу, гостиницу и гонорары участников, но и последовавший за презентацией фуршет. 

На запуск антологии я пригласил нью-йоркских и нью-джерсийских знакомых, в том числе Питера Коуста (Петю Костяшкина) и его Зиночку. Сначала Петя ответил «будем с большой радостью», а потом вдруг передумал. 

Я позвонил Пете.

«Что случилось? Ты же хотел послушать». 

«Тут понимаешь какая история, — объяснил Петя. — Я очень хочу. Но никак не могу». 

«Почему? Петь, ты что, обиделся на меня?» 

«Да что ты, нет конечно. Просто я с главным спонсором судился несколько лет назад. Видеть его не могу. Ты уж извини.»

«Ну ладно, жалко. Давай хоть поужинаем вместе…»

Я давно уже привык не удивляться тому, что мой отец называет «политика чувств».

В Нью-Йорк я взял свою младшую дочь Танюшу. Она пишет стихи и помогает мне переводить с русского. В нашей семье Танюша — литератор в четвертом поколении, и стараюсь таскать ее с собой на литературные тусовки. В детстве отец брал меня на выступления и литературные мероприятия, и на меня этот опыт сильно повлиял. 

Мы с дочкой остановились в гостинице с успокаивающим названием Lucerne Hotel, расположенной на верхнем Вест-Сайде. В связи с названием гостиницы вспоминался рассказ классика о Швейцарии: «Когда я вошел наверх в свою комнату и отворил окно на озеро, красота этой воды, этих гор и этого неба в первое мгновение буквально ослепила и потрясла меня. Я почувствовал внутреннее беспокойство и потребность выразить как-нибудь избыток чего-то, вдруг переполнившего мою душу. Мне захотелось в эту минуту обнять кого-нибудь, крепко обнять, защекотать, ущипнуть его, вообще сделать с ним и с собой что-нибудь необыкновенное». У нас за окном номера зиял пурпурный колодец двора, виднелись кровельные громады и какие-то пластмассовые ведра, но зато внизу на углу Амстердам и 79-й было хорошее бистро Nice Matin, а в двух шагах — Музей естественной истории, куда мы с дочкой устремились после полуденного перекуса. Танюша повлекла меня за собой в залы происхождения человека (с черепами и скелетами наших пращуров), а я (по старой привычке искать набоковские намеки и совпадения, где бы я не находился — во французском квартале Шанхая или в крепости Чуфут-Кале над Бахчисараем) потащил Танюшу на второй этаж в ротонду музея. Посмотреть так называемые «рузвельтовские» фрески — творения американского муралиста Уильяма Эндрю Маккея.

На самом деле не фрески, а одну фреску на южной стене ротонды, посвященную Портсмутскому миру, подписанному Японией и Россией при содействии США и личном участии президента Теодора «Тедди» Рузвельта. В нижнем углу фрески, под изображениями трех членов российской делегации, подписи по-русски: Витте, Набоков, Коростовец. Набоков — это дядя писателя, выдающийся русский дипломат Константин Набоков.

Петя и Зиночка ждали нас за столиком в итальянском ресторане, расположенным через дорогу от Линкольн-центра. В это модное место ходят перед оперой поужинать или уже после — на дринк и сладкое. По причине ремонта целого квартал на Коламбус Авеню столики на тротуаре казались золотыми зубами, втиснутыми в челюсти строительных лесов. 

Было уже шесть вечера, мы торопились, поэтому толком с Петей и Зиночкой не поговорили. Только «поверхность <жизни> поскребли», если выражаться по-американски.

«Ребята, поехали с нами, — еще раз предложил я. — Как-нибудь проведу без билетов. Ладно тебе, Петя. Ну судился, ну не судился. Ты что, проиграл?»

«Нет, разошлись по нулям, — Петя отвечал мрачным голосом. — «Все равно не могу».

«Кто хоть этот тип?»

«Да неважно. Давай лучше еще вина закажем».

«Петя, я тогда засну на выступлении», — отшутился я.

Зиночка спросила еще бокал просекко, Петя вышел с нами и помог остановить такси, а через десять минут мы с Танюшей уже входили в знаменитую синагогу на Ист-Сайде, где у входа курили растолстевшие поэты и подкрашивали губы постаревшие за тридцать лет почитательницы поэтов.

Выступление проходило не в главном святилище, а в малом зале, вмещавшем человек триста. Когда мы вошли, почти все места были заняты, кроме первых двух рядов, зарезервированных, как я полагал, для выступающих и их семей. Я сразу же попался в лапы корреспондентки русского ТВ, которую немного я знал еще по первым годам эмиграции. Танюша терпеливо ждала, пока я давал интервью на свою излюбленную тему — наследие русских евреев в Америки. Мы сели во второй ряд слева — у прохода, чтобы было удобно выходить к микрофону. Левее нас было свободное место с нетронутой наклейкой «reserved»на сидении, а на соседнем месте лежал ридикюль на толстой серебряной цепи с тяжелой перламутровой застежкой.

Тут я увидел, как по проходу в сторону сцены продвигается один из выступающих, мой добрый приятель, переводчик и эссеист, которого мы назовем Рэм Штейнбах.

«Рэм, Рэм, сюда», — голосом и жестом я пригласил его сесть с нами на свободное место.

Он сел рядом с Танюшей, стал рыться в коньячном портфеле из мягкой кожи, откуда наконец выловил новую книжечку и принялся ее подписывать. И вдруг над Рэмом завис господин лет шестидесяти. У него было бледное лицо и пепельного цвета крашеные волосы, а прическа такая, будто каждый волос был приклеен к скальпу и стоял на голове сам по себе. На господине был пиджачок «с искрой» и без шлиц, а из-под манжета виднелись круглые часы в бриллиантах. Рядом с этим господином сидела дама лет пятидесяти пяти, с поджатой губой и косой челочкой а ля секретарь профсоюзной ячейки на мебельной фабрике. Она нервно теребила ридикюль с перламутровой застежкой.

«А вы почему сидите на моем месте?» — строго спросил Рэма господин в дорогих часах.

«Я участник выступления», — ответил Рэм тихим голосом.

«Какой еще участник? Ноу-ноу, — господин именно так и сказал. — Ноу-ноу.  Вы что не видите, что это наши места!»

 Рэм человек мягкий, робкий. В объяснения с господином он не вступал, а просто встал и пересел в другой ряд. А уже со своего нового места помахал мне рукой — что, мол, не стоит связываться. 

«А почему вы так резко разговаривали с моим другом? — спросил я. — Он, между прочим, прекрасный писатель. И выступает сегодня. И это я его пригласил сесть рядом на свободное место». 

«А вы кто, собственно, такой?» — спросил меня господин с приклеенными волосами.

«Я тот, кто пьет за упокой, — не удержался я. А вот вы — кто такой?»

«Я — спонсор», — господин посмотрел на меня как-то елейно и опустил глаза.

А потом весь вечер поглядывал на мою Танюшу, которая одним ухом слушала, и при этом смотрела на Ютубе разные клипы. Гонитель робких писателей хорьком поглядывал на мою дочь и ее айфон, но не решался сделать замечание. 

Выступление прошло удачно, и меня даже поставили последним, что дает несколько лишних минут и всплеск запоздалого внимания. Уже во время фуршета ко мне подошел нью-йоркский издатель Олевин, без которого не обходится ни одно литературное мероприятие, и громко прошептал: 

«Ты хоть знаешь, с кем ты схлестнулся? Это главный похоронщик русского Нью-Йорка. Про него недаром говорят: Человек человеку — Волк». 

«Не может быть? Тот самый Волк? Я помню его объявления в «Новом русском слове». Катталокк гррабофф…»

«Верно-верно, — подтвердил Олевин. — Только тогда у него был один похоронный дом, а теперь целых пять. В Квинсе, Бронксе, в Бруклине два и еще один — на Лонг-Айленде».

«Ничего себе, целое Волковское кладбище», — скаламбурил я. 

Олевин, бывший питерец, ехидно захихикал.

Пробившись к рыбке и икорке (я) и полакомившись эклерами (Танюша), мы пообщались с другими участниками выступления, а потом ушли по-английски. 

Было уже полдесятого. Такси пересекло Централ-парк и вырулило на Коламбус. 

«Смотри, папа, Петя и Зиночка еще сидят в ресторане», — сказала наблюдательная Танюша.

И действительно, прошло почти четыре часа, а они по-прежнему сидели за нашим столиком на тротуаре.

Вот счастливчики-сибариты, думал я, успев на светофоре щелкнуть ночной ресторан и тут же отправить Пете фото и короткий смс: «Пароль — похороны искусства. Понял?»

Пятя мгновенно ответил: «Посидите еще с нами?»

 «Нет, брат, Танюше спать пора», — чиркнул я в ответ.

Петя добавил: «Жалко, что мало повидались. Я не хотел тебя настраивать. Теперь ты сам всё понял. Это именно тот тип, из-за которого я не пошел на выступление. Рад, что с тобой мы по-прежнему на одной волне».

Вот так я убедился в который раз, что искусство и смерть неразрывно связаны, особенно если спонсорами выступают гробовщики. 

Через неделю я получил на университетский адрес письмо на бланке Wolk Memorial Chapels. В нем, кроме комплиментов в адрес моих иммигрантских рассказов, Михаил Волк обращал мое «внимание на новую программу приобретения участков на кладбище, где уже похоронено немало иммигрантов из СССР — художников, писателей, музыкантов». Похоронное бюро Волка предлагало «деятелям культуры, таким как Вы,» скидку в 30 процентов при предоплате похоронных услуг.

Душа моя сначала воспарила, но потом отяжелела. Я перечитывал письмо и размышлял о бренности жизни и щедрости меценатов.

Как бы то ни было, думал я, место на иммигрантских мостках обеспечено.

Оставалось рано выйти в отставку, переехать в Нью-Йорк и умереть счастливым.

 

Май 2018, Бостон - Бари

 

Copyright © by Maxim D. Shrayer. All rights reserved.

Фотографии народные

 

Максим Д. Шраер Исчезновение Залмана. Рассказы