Все записи
00:41  /  22.04.19

486просмотров

Последний дом Набоковых

+T -
Поделиться:

К 120-летию Владимира Набокова

После бессонной ночи, проигранной земной оси при перелете из Бостона в Цюрих, воскресный поезд местного сообщения бьет по стереотипам. Кондукторы неприветливы, в вагонах грязно и душно, а попутчики похожи не на швейцарцев, а на достоевских персонажей. Всю дорогу из Цюриха до Лозанны я наблюдал за господином с испитым лицом и видавшей виды дамочкой, которые хоть и говорили по-французски с характерной женевской ленцой, хоть и потягивали бельгийское пиво, яростно обсуждая актрис из глянцевых журналов, но при этом были с виду — вылитые Мармеладов и Катерина Ивановна. Задремав на полпути, я проснулся с мыслью о том, как же похожа на эти места Amish Country в Пенсильвании — вот только в заоконном швейцарском пейзаже недоставало бугристых лугов, утыканных силосными башнями. Проплыл старинный фермерский дом; у ворот сутулились сетчатые оранжевые мешки с луком, а на горизонте висели альпийские предгорья. Когда по всему окоему раскинулись Высокие Альпы, у молодого общительного соседа, итало-швейцарца родом из Лугано, вдруг пошла из носу кровь. Одной рукой он придерживал носовой платок, а другой жестикулировал, обращаясь то ко мне, то к пейзажу, и все повторял по-английски «How beautiful!»

            Поясняю: в декабре 2011-го года я остановился в Швейцарии  по пути в Крым. Я ехал в Монтрё, чтобы увидеться в Дмитрием Набоковым — сыном и наследником писателя. Мне надо было кое о чем расспросить Дмитрия в связи с книгой, которую я обдумываю и медленно пишу уже больше двадцати лет. А главной целью всей поездки был сбор материалов — в Симферополе и Керчи — для книги о зверствах, содеянных нацистами и их поборниками в Крыму поздней осенью  1941 года. Как же в голове одновременно укладывается книга о Набокове и книга о Холокосте (Шоа) — я и сам до конца не знаю. Знаю только, что это главы книги жизни, в которой переплелись искусство, эмиграция и катастрофы XX-го века.

            И вот я ехал на два дня из Цюриха в Монтрё, то вчитываясь в ландшафт за окном, то разглядывая соседей по вагону, то размышляя о предстоящей поездке в Крым, где юный Владимир Набоков провел полтора года, расставаясь с Россией. В Лозанне я пересел в электричку, которая идет вдоль берега Женевского озера мимо Веве до Монтрё, а потом вниз по диагонали до самой Женевы. Я не был в Монтрё девять лет. Тогда, в конце ноября 2002 года, мы с женой приехали миланским экспрессом в пургу, потом спускались по слякотным улицам от вокзала к озеру. А теперь стояла божественная погода: ясно, солнечно, безветренно. В такие дни Владимир Набоков, который прожил в Монтрё с 1960-го года до самой смерти в 1977-м, любил прогуливаться по набережной с блокнотиком в руках и свертком газет под мышкой. В мой прошлый приезд бронзовый памятник уставшему от безвыездной славы писателю еще стоял в фойе Палас-Отеля, а пожилые швейцары-югославы помнили живого Набокова и за вознаграждение объясняли, как найти комнаты на верхнем этаже отеля, которые некогда занимали V & Vé. Оттуда, как на шахматной доске, в час заката просматриваются фигуры прошлого и будущего. В Монтрё мало что изменилось за эти годы, вот только обновили фасады и позолотили позументы отелей, а Набокова-статую перенесли на лужайку. Там он и коротает дни непохожим на сочинителя пузатым мандарином, потупившим взор и отвернувшимся от своих соотечественников, — Эллы Фицджеральд, Би Би Кинга и Рэя Чарльза. В Монтрё вообще мало что меняется, а вот в моей жизни за эти годы изменилось очень многое. Прежде всего, я стал отцом, дважды. Отцовство трудно вообразить. Только после рождения детей я понял то состояние боязни, которое переполняло Набокова при бегстве из Германии в 1937-м, а потом из Франции в 1940-м — с еврейкой-женой и сыном. Да и потом, всю оставшуюся жизнь, Набоков боялся за своего единственного сына. Предчувствие опасности — то смутное, то ясное — переполняет родителей, особенно отцов, в его предвоенной русской прозе, а потом уже в прозе американского периода. Недаром Набоков вспоминал свои первые американские годы как «счастливые». Тут не следует искать противоречия. Это было не только личное счастье нового американца, но и счастье рожденного христианином отца, спасшего еврея-сына.

            В глазах историков этот живописный городок на берегу Женевского озера (озера Леман) прежде всего ассоциируется с подписанием Конвенции Монтрё 1936 года. Этой конвенцией СССР, Турция, Болгария и другие страны надеялись урегулировать статус черноморских проливов. Для большинства приезжих  Монтрё это город музыки и музыкантов — джаза, классического рока и блюза, где на набережной туристов встречает монументальный Фредди Мёркюри в позе артиста-чечёточника. А для меня Монтрё всегда был городом Набокова. А точнее, городом Набоковых, — Владимира, Веры и Дмитрия... 

            До встречи оставалось два часа. Я поговорил по скайпу с женой и дочками, немного отдохнул в номере, переоделся. Из кафе на набережной я успел понаблюдать за народным гулянием, а потом не выдержал и присоединился к толпе воскресных фланеров. На лужайках, расположенных между набережной и главной улицей города, были расставлены скульптуры, сработанные их кустов терновника. Целый зверинец — зайцы, лошадки, и какие-то еще диковинные существа. Набоков мог бы их разглядеть из окна Палас-Отеля. В палатках и лотках торговали всяким провиантом и сувенирами местного производства (пивные кубки, выделанные кожи, вязаные шарфы и шапочки). Еще по дороге с вокзала в такси мне объяснили, что перед Рождеством в Монтрё съезжаются из окрестностей местные жители, чтобы погулять  и отовариться. Контраст между этим праздником швейцарских бюргеров и набоковским духом, который витал над Монтрё, был особенно ощутим в предзакатный час, когда на озеро опустилась лиловая дымка, а на противоположном берегу перистые облака так неповторимо рифмовались с вершинами альпийских гор. (Интересно, видел ли Набоков из своего апартамента знаменитый пожар в городском казино в декабре 1971-го года, который Deep Purple воспели в культовом альбоме?)

            К Дмитрию Набокову я приехал чуть раньше условленного времени. Незадолго до нашей встречи он переехал в новую квартиру в районе Chernex. Это совсем недалеко от многоэтажной виллы на Chemin de la Caudraz, где Дмитрий прожил много лет в квартире, изначально предназначавшейся для его матери. На старой квартире я был у него в гостях в свой первый приезд в Монтрё. Мы не виделись девять лет.Была переписка, обмен поздравлениями. В прошлый приезд был обильный итальянский обед под красное вино, потом сладкое и любимая Дмитрием грушевая граппа. Он уже тогда был в кресле-каталке, но с азартом говорил о моторной лодке во Флориде и о вождении машины, вспоминал, как до болезни он прямо из дому любил на вертолете махнуть на горнолыжный склон. За окнами старой квартиры были видны уступчатые виноградники, улочки Монтрё, черепица крыш, а еще ниже озеро и горы. А еще я помнил его поющим из «Бориса Годунова» на университетском фестивале и стоящем перед бывшим кабинетом своего отца — в футболке с надписью POLITICALLY INCORRECT. 

            Я обошел новое пристанище Дмитрия Набокова. Это был марсианский дом, будто выстроенный из холодного серебра. Дмитрий занимал квартиру на первом этаже. В фойе, в списке жильцов, были русские фамилии. Запомнилась фамилия, похожая на отчество русского писателя и врача, у которого Владимир Набоков учился искусству описывать хрупкую любовь на фоне буржуазного благополучия. Дверь открыла экономка — дама в трауре, лет пятидесяти, худенькая, с нервным выражением лица. Она провела меня в «салон» и сказала, что «месьё» скоро будет. На стене на фотографии  — родители Дмитрия, загорелые, счастливые; это 1966-й год, самый пик славы писателя. И еще одно фото, с нансеновского  паспорта Веры Набоковой. Рядом с ее фотографией вклеена фотография маленького мальчика, который держит в руках мехового зверька — видны только ушки, бусинка левого глаза и верхняя часть мордочки. А под фотографией подпись «Véra Nabokoff». За стеклянными дверцами серванта хранились разные модели Феррари и какие-то призы, увенчанные фигурками кроликов. На сервант приземлился вертолет, а на буфете стояла модель катера. 

            Я услышал грохот и скрежет, и в гостиную въехал Дмитрий Набоков. Даже в инвалидном кресле он казался великаном. Одетый в розовую рубашку поло и шорты, он возвышался над предметами обихода, книгами, пианолой. Я поцеловал его в желто-шафранную щеку, потом достал из рюкзака подарок, черный шарф с красными и серыми полосками. Дмитрий приложил шарф к шее, потом сказал по-русски: «Трудно подобрать, что нужно человеку». Я долго не мог установить айпед, пришлось подпирать десятком толстых словарей. Наконец Дмитрий вписался в экран; мы начали рабочую запись. «Как нам лучше, по-русски или по-английски? — спросил я. «Как хочешь», — ответил Дмитрий. —«По-итальянски, по-французски». Мы проговорили — «по-аглицки» —почти два часа. Говорили сначала о его родителях и их браке, о перипетиях эмигрантской жизни, о его детстве и религиозном воспитании. Потом заговорили о послевоенной Америке его детства и юности (он испытал на себе подколодные предрассудки англо-саксонского истеблишмента), об оперном пении (он дебютировал в «Богеме» в театре Ла Скала вместе с Паваротти), об искусстве перевода (он только что получил премию за выполненный им итальянский перевод «Волшебника») — и просто ни о чем. Расстались мы так, как расстаются ненадолго, ненавечно, и Дмитрий обещал к следующей встрече подобрать интересующие меня материалы. 

            На следующее утро я в трансе прошел несколько километров вдоль берега озера, будто доказывая себе, что Набоков прав, что память бессмертна, а пространство побеждает время. Было пасмурно, сыро, этакая классическая декабрьская погодка для этих мест. Время от времени сквозь пелену дождя и тумана я видел справа на воде яхты в голубых накидках, а слева голые виноградники на склонах. Рыболовы в капюшонах ежились и дымили сигаретами. Потом передо мной предстал байроновский замок, составленный из ладьей и офицеров. Это был Шильон, который вообще-то Шийон, да вот для русского уха неблагозвучно такое сочетание гласных и согласных — получается не замок, а шиньон. Автобусом я добрался до центра Монтрё,  а оттуда, ведомый памятью, дошел до Кларанского кладбища. Вверх на смотровую площадку вела мозаичная лестница. Накрапывало, но к полудню немного прояснилось.  Я положил камешки на надгробье писателя и его жены. Стоя у могилы, я обдумывал тему следующего разговора с сыном Набокова… В следующий раз возьму с собой дочек, — думал я. Они к тому времени повзрослеют, может быть даже прочтут мои любимые романы Набокова, «Подвиг» и «Пнин». Изменятся лишь внешние атрибуты. Но останется озеро, которое так успокаивает взгляд. Набережная, по которой гуляли Толстой, Чайковский, Стравинский. Лебеди на воде. И очертания гор, опустившихся на колени.

            Дмитрия Набокова не стало 22 февраля 2012 года. О его смерти я узнал из Фейсбука, и поначалу подумал, что это грубая мистификация. Я сидел, упершись лицом в экран лэптопа, вглядываясь в последние фотографии, на которых он так похож на и на отца, и на мать. Всматриваясь в породистое лицо Дмитрия Набокова, я тщился различить печать смерти. Но вместо печати смерти перед глазами нарисовался берег озера, дождливый день, прохудившаяся деревянная лодка, намокшее письмо на ступеньках, рыбак с зеленым ведром, и одинокий лебедь на зыбкой поверхности воды. А еще два месяца спустя я получил от американского коллеги фотографию надгробья на кладбище в Кларенсе. Теперь все трое покоятся в одной могиле, неподалеку от могил Сидни Чаплина и его жены Генриетты и Оскара Кокошки и его жены Ольги. К высеченным на серо-сиреневом граните именам Владимира и Веры Набоковых каменотес добавил имя их сына Дмитрия, — оперного певца, гонщика и переводчика.

 

Copyright text and photo © 2019 by Maxim D. Shrayer. All rights reserved, including electronic.

Максим Д. Шраер. Бунин и Набоков. История соперничества. Третье издание, расширенное и дополненное