Все записи
02:39  /  7.12.19

1854просмотра

В Тель-Авиве у самого моря…

+T -
Поделиться:

       

                                                                                           Катаржине Ежак посвящается

Последние дни ноября 2019-го я прожил в Тель-Авиве всего в двух кварталах от моря. Никогда прежде я не останавливался в этих местах. Мой отельчик располагался на улице Нес-Циона — коротком отрезке усталых квартирных домов и перелицованных гостиниц между улицами Бен-Иегуда и Ха-Яркон. Здесь когда-то жили художники и поэты. Библейское название отельчика, Гилгаль, означает место, где израильтяне встали лагерем, когда пересекли реку Иордан. Иудейские пророки и тевтонские туристы пили чай и беседовали в лобби отельчика.

В первое утро я завтракал на открытой террасе на крыше отельчика. Глазам открылось сапфировое море, теперь загроможденное облаченными в зеркала (и обреченными на дороговизну) небоскребами, которые строились на берегу, вытесняя тот трехэтажный Тель-Авив, который еще помнит легкую поступь дядей и теток моих родителей, молодых социалистов-сионистов, приехавших в подмандатную Палестину в начале ‘20-х.

К променаду и пляжу я вышел по улице Трумпельдора, размышляя о последних словах однорукого героя Порт-Артура, который был смертельно ранен, защищая еврейское поселение в Верхней Галилее. Что бормотал умирающий Трумпельдор — русскую скороговорку проклятий в адрес врагов Израиля или же стихи Горация, неуклюже переведенные им самим на иврит? Как же сладко умереть за свою отчизну…

Было субботнее утро в Тель-Авиве у самого моря. Я заплатил за лежак и зонтик и показал квитанцию русскому смотрителю в оранжевой футболке и шлеме защитного цвета, который почти ни слова не знал по-английски и жестикулировал как урожденный неаполитанец. Ко мне подошел высокий загорелый бездельник в купальном костюме такого фасона, который моя жена называет sack of marbles («мешочек с галькой»). «Ты что, с Украины?» — спросил бездельник. Он почему-то удивился, когда я объяснил, что «из Москвы, но задержался в Новой Англии всего на тридцать три года». Бездельник утверждал, что «там» жил рядом с площадью Курчатова, где мы с родителями прожили до самой эмиграции (и где в 1943-м году была основана секретная Лаборатория № 2). «Как живется в Израиле?» — спросил я.  Бездельник ответил, что купается в море почти каждый день и живет «как сыр в масле». «Да я и там хорошо жил», — добавил он, закуривая.

Вокруг меня ниточки русской и французской речи сплетались с ивритом, образуя трехъязычную тель-авивскую пряжу, сотканную из местных жителей, туристов и таких как я (потенциальных) еврейских репатриантов. Неподалеку от моего лежака собралась группа немолодых израильтянок. Они завели громкую восточную музыку и стали по очереди выходить в круг и исполнять танец живота. У кромки воды играли дети и проносились бегуны и бегуньи. Хотелось просто лежать и вбирать в себя эту негу, этот субботний покой. А ведь всего за несколько дней до моего приезда ракеты ненависти и отчаянья летели из Газы и падали на землю Израиля. Даже в Тель-Авиве были закрыты школы. И несмотря на близость смерти утро было расслабленным и мирным, и ничто, казалось, не угрожало этому городу, этому древнему морю и блудным детям Леванта, приникшим к зимнему солнцу.

 

                                                                                      Перевел с английского автор

  

Copyright text and photo © 2019 by Maxim D. Shrayer

Максим Д. Шраер. «Бегство. Документальный роман»