Все записи
03:28  /  13.12.19

437просмотров

Сачок композитора N. (продолжение)

+T -
Поделиться:

Сачок композитора N. (продолжение)

Читать начало 

Мы эмигрировали в начале июня 1987 года. Потом долго не могли ездить в Россию. Наконец, в 1993-м я в первый раз после эмиграции побывал в Москве и в Питере, а уже с середины 1990-х стал приезжать почти каждый год. В тому времени я уже начал преподавать в Бостонском Колледже, где профессорствую уже почти двадцать пять лет. Одним из главных героев моих исследований стал композитор N., тот самый русский и американский классик, тот самый собиратель чешуекрылых, о котором я впервые услышал из уст Шуры Т., писательского внука, зимой 1978-го года в Малеевке.

Летом 1998-го года я оказался в доме композитора N. на Большой Морской, где незадолго до этого открылся музей. На самом деле, музей располагался лишь на первом этаже дома, где прошло дореволюционное детство будущего композитора. А второй и третий этажи занимали музыкальная школа и популярная в те годы питерская газета. Первым руководителем дома-музея был вальяжный господин, которого за глаза называли «директор Снарк». Он носил цветастый галстук, подаренный ему единственным сыном композитора N., оперным певцом, жившим тогда в Милане. Директор Снарк по крохам, по каплям собирал коллекцию — книги, партитуры, лоточки с бабочками, твидовый пиджак и пенсне, семейные фотографии, патефон матери композитора, янтарный портсигар. Директор Снарк был также зачинателем международных летних слушаний, которые стали проходить в доме на Большой Морской в разгар белых ночей. В поздние ‘90-е, когда в воздухе еще висела надежда на демократическое будущее новой России, на летние слушания съезжались не только исследователи, композиторы и исполнители, но и заграничные родственники N., среди которых выделялся — осанкой и велеречивостью — барон с двойной немецкой фамилией, который еще в 1920-е годы обосновался в игрушечном княжестве на границе Австрии и Швейцарии.

Директора Снарка сменила молодая исследовательница с прекрасной русской фамилией и богатой, немного старорежимной речью, которая очень хотела, чтобы дом композитора N. стал центром свободной культуры. Но потом она тоже эмигрировала, поступила учиться в докторантуру в лучший американский университет, а ее место занял новый директор, о котором мне мало что известно. Вот тут мы уже почти восстановили временную и событийную канву событий, о которых пойдет речь. 

В начале 2000-х дом композитора N. стал объектом рейдерских захватов. Они, правда, ничем не увенчались, но пошатнули благосостояние музея. Культуролог Валерий Воплин ратовал за превращение дома композитора N. в салон для питерской творческой интеллигенции. Ходили слухи, что влиятельный олигарх хотел выдворить и газету, и музыкальную школу, и музей, чтобы превратить гранитный особняк в частную резиденцию. Поговаривали, что где-то наверху идет борьба за статус — муниципальный или областной музей или же общенациональное достояние. Ходили разнообразные слухи, о которых я периодически узнавал от питерских коллег и знакомых, и которым верил и не верил.

И вот ранней весной 2003 года мне по Скайпу позвонил Веня Белоцерковский. Веня — знаменитая в Питере личность, знаток всего на свете, блокадник, герой «Сайгона» (не вьетнамского города, а легендарного кафе) и первый русский биограф композитора N. У Вени на допотопном компьютере стояла какая-то древняя версия Скайпа, так что можно было говорить по очереди, но не одновременно.

«У меня сразу две грандиозные новости! Какую ты хочешь сначала?»

«Вень, ну давай ту, которую короче объяснять», — отвечал я.

«Американец, вечно ты спешишь. Ну ладно, слушай. Музей теперь станет частью универа, тем более, что наш композитор успел там проучиться один курс. Врубаешься?»

«Пока не до конца».            

«Вы там в Америке тупеете», — сказал Веня.

«Это, Вень, от жирной жизни, — согласился я. — Ну так что все это означает?»

«Мы теперь под защитой универа. А ректор — интеллигентный человек. Обожает композитора N. Понимаешь?»

«Вень, я слабо верю в интеллигентных ректоров, но раз ты так говоришь, я рад».

«Это еще не все. Знаешь, кто теперь будет директором?»

«Откуда?»

«Новый директор наш, Валюша Толстосумова, ты же знаешь, первый в стране кандидат наук по нашему дорогому композитору N. Умница, красавица. Наша, вся наша. Внучка, твой папахен должен был ее знать, той самой писательницы, которая  в ‘45-м Гитлера опознала. Понимаешь, какая порода!» — Веня, наконец, закончил свою тираду.

«Вень, я, кажется, с ней был знаком в детстве. Не с писательницей, а с Валюшей Толстосумовой».

«Ну вот и прекрасно. Значит сразу войдешь в костяк друзей нашего музея, — резюмировал Веня Белоцерковский. — Мы как раз начинаем планировать летние слушания. Ты нам очень нужен».

Вот так, будто сама судьба уготовила мне встречу с писательскими внуками и внучками из той каникулярной зимы ‘78 года… Я вошел в оргкомитет международных слушаний композитора N. А летом 2003 в доме на Большой Морской я увидел саму Валюшу — ровно двадцать спустя. 

Утром в четверг, в первую неделю июля, я прошел Малой Морской до Исаакиевской площади, прикоснулся ладонью к мемориальной доске, извещавшей о гибели Есенина, а оттуда, наискосок через сквер, добежал до угла Большой Морской. А там уже рукой подать до музея.Участницы и участники слушаний только начинали стекаться к дому композитора N. Я вошел и остановился на пороге залы с фамильными вензелями на лепном потолке. Я увидел стройную женщину в платье из чего-то кисейного и воздушного, в замшевых туфельках-лодочках. От той тринадцатилетней Валюши, которую я помнил по Малеевке, сохранились припухлые веки и длинные мотыльковые ресницы. И какой-то особенный колокольный голос редкой чистоты и звучности.

Уже вечером, когда завершился первый день слушаний, мы с Валюшей сначала кружили по городу, потом оказались в ресторанчике под названием «Идиот».

«Валюша, расскажи, — расспрашивал я. — Ты же москвичка. Как ты — в Питере?»            

«Долгая история. Рано выскочила замуж. Он был из Ленинграда. Потом —композитор N. Увлечение, аспирантура. Вот и осталась здесь. Теперь уже десять лет. Привыкла, привязалась, хоть и скучаю по Москве».

«Мама моя тоже скучала, — заметил я. — И мама с папой вернулись в Москву, где я и родился». А потом, как бы невзначай, спросил: «А муж кто?»

«Бывший муж. Мы расстались. Уже пять лет. Он теперь живет в Тель-Авиве».

«Знакомая история, — сказал я, потягивая темное пиво. — Ты, кстати, знаешь, что чуть ли не половина той Малеевской кампании уехала. Кто в Нью-Йорке, кто в Берлине, кто в Лондоне…» 

«Да, я с Шурой время от времени общаюсь, — Валюша пригубила белого вина. — Он, кажется, тоже теперь живет в Бостоне».

Белая ночь опускалась на город, который композитор N. так и не смог забыть.

«Знаешь, Валюша», — вдруг выпалил я. — Если б не был женат — счастливо женат — я бы за тобой приударил».

Валюша чуть опустила голову, и золотая прядь скатилась вниз по щеке и упала в бокал с белым вином.

«А я думала, тебе нравятся другие девочки. Спортивные. Улыбчитые. С короткой стрижкой», — сказала Валюша, теребя салфетку кончиками пальцев.

«А мне, наоборот, казалось, что тебе нравятся экзальтированные мальчики. Их тех, кто не умеет на лыжах кататься, но уже прочитал всего Шекспира….»

Прошло почти десять лет. Я каждый приезжал в дом композитора N. на летние слушания. В музее вместе с Валюшей работали замечательные сотрудники. Эти мальчики и девочки, выросшие в ранние постсоветские годы, принадлежали к совершенной иной формации, нежели люди нашего брежневского поколения. У них были другие мозги, другая чувствительность. И вместе с ними Валюша смогла превратить дом композитора N. в  первоклассный музей с богатым собранием книжных и нотных изданий, архивом, коллекцией личных вещей самого композитора N. и его семьи. 

Между мной и Валюшей Толстосумовой установились особенно доверительные отношения, какие бывают у людей, знавших друг друга в детстве, и она порой обращалась ко мне с просьбами —составить программу летних слушаний, повлиять на техасского профессора с тяжелым характером, помирить старожилов наших чтений, искусствоведа М. и реставратора У., — которые я охотно выполнял. Вот только о личной жизни мы с Валюшей больше не говорили. Она знала из ФБ, что мои дочки пошли в школу, а я знал, то ее сын от первого брака поступил учиться в университет. О браках и замужествах мы не говорили. Так уж между нами повелось...

читать окончание

 

Copyright © 2019 by Maxim D. Shrayer 

Максим Д. Шраер. «Бегство. Документальный роман»