Все записи
00:52  /  15.12.19

467просмотров

Сачок композитора N. (окончание)

+T -
Поделиться:

Сачок композитора N. (окончание)

читать начало

читать продолжение

В ноябре 2013 года я приехал в Москву на книжную выставку. Я представлял свою новую книгу, одним из главных героев которой был композитор N. А кроме того ``был приглашен принять участие в презентации литературного выпуска московского журнала «Скептик». Я перевел для публикации свой рассказ о воскресной прогулке по ботаническому саду в университетском американском городке. 

Книжная выставка в те годы проходила на Крымском Валу. В предзакатный час я шел пешком от «Парка Культуры», чтобы сфотографировать мост, под которым целуются влюбленные в начале фильма «Летят журавли», и у которого — уже после ухода Алексея Баталова на фронт — Александр Шворин ждет юную Татьяну Самойлову. Ту самую, уже Марию и Веронику, но еще не Альбу и не Соню, и уж точно еще не Анну Каренину.

Я получил бейдж участника и нашел аудиторию, где должна была проходить презентация журнала. Рядом с аудиторий располагался буфет («буфетик», как сказала бы моя покойная бабушка), и прямо в очереди за кофе и эклерами я столкнулся с Валюшей Толстосумовой. На ней было изумительное по изяществу зигзагоподбное платье от Missoni и темно-синие замшевые туфли на высоких каблуках. Вот только нарочито небрежная прическа и мотыльки ресниц остались прежними.

«Валюша, ты тоже выступаешь?» — выпалил я, роняя на прилавок телефон. «Пошла, наконец, по стопам бабушки. Здорово»!

«Ну что ты, — отвечала Валюша. — Это не мой жанр. Я просто приехала послушать. А вечером собираюсь на презентацию твоей книги». 

Валюша повернулась в сторону диванов и столиков, уставленных пустыми тарелочками и стаканчиками, и помахала кому-то.

«Ты помнишь Андрюшу?» — спросила она своим колокольным голосом.

Так бывает во сне: из пучины прошлого вдруг всплывает человек, которого не видел полжизни, и тянет за собой вереницу ненужных воспоминаний. 

«Помню, конечно», — ответил я, прокручивая в памяти эпизод с Гришуткой, драку и изгнание деревенских мальчишек из Дома творчества писателей.

Мы вместе подошли к столику, за которым сидел Андрюша Коллаборанц. Валюша познакомила — вернее сказать, заново представила — нас. Она смотрела на Андрюшу с обожанием. Мы сказали друг другу несколько ни к чему не обязывающих слов — про «летящие» годы, замечательный, почти западный журнал «над схваткой» и про жизнь «на два города».

Уже потом, на презентации, когда Андрюша вышел к микрофону, я смог как следует его рассмотреть. Годы мало что сделали с тем двенадцатилетним внуком формалиста-академика, который сиживал на мягких диванах в Малеевке с тетрадочкой на коленях и наблюдал за нашими подростковыми развлечениями. У микрофона стоял тонконогий мужчина-мальчик, одетый в клетчатый пиджак изящного покроя и узкие джинсы. На его бледном, чисто выбритом лице выделялись родимое пятно под левой скулой, восточный нос и крупные оттопыренные губы. Недаром дети в Малеевке за глаза называли его «губошлеп». Волосы у Андрюши-взрослого были длинные и сальные. Толстые линзы очков в тоненькой оправе искажали форму глаз, которые метались от страницы к аудитории и обратно, образуя диковинный стробоскопический рисунок. Мне почему-то запомнились тонкие перламутровые пальцы Андрюши Коллаборанца, острый уступ подбородка, выражение одновременной томности и ранимости, с которым он читал отрывок из своей книги.

В отрывке, написанном от первого лица и начиненном аллюзиями к садомазохизму и сексуальной доминации, говорилось о любовном разладе русской пары, приехавшей на две недели в Лондон. Большую часть дня герои и героиня бродили по осеннему Риджентс Парку, пока не очутились в Кэмден-тауне. Герой, явно срисованный со своего создателя, все время говорил о том, что соскучился по дому. Героиня Андрюши внешне напоминала Валюшу, то вот только сочинитель отнял у нее мягкий характер и готовность к самопожертвованию, превратив в дрянское существо, которое дразнило и мучило героя. Весь отрывок был построен на предчувствии разрыва, но только бросает не гадкая героиня, а страдающий герой. И не просто бросает, и буквально на глазах изменяет ей с уличной девкой.

Я ушел с презентации в подавленном состоянии. Ну как объяснить, что Валюша, прекрасная порядочная Валюша, связала свою судьбу с таким человечком? Так думал я, двигаясь по Остоженке в сторону памятника князю-анархисту. Вернувшись домой в Бостон, я кое-что разузнал. Итак, Валюша Толстосумова была третьей женой Андрюши Коллаборанца, то есть уже не Андрюши, а Андрея Юрьевича. А сам Коллаборанц, как выяснилось, кроме романов и рассказов был автором разных публикаций о современной культуре и вроде бы даже касался полузапретных в отечестве тем — то геев в музыке и литературе, то тоталитарного искусства, но при этом держался партийной линии и рьяно поддерживал Крым и Донбасс, дым и контрабас. Случайно наткнувшись в Ютюбе на его интервью, я поразился скачкам и амплитудам, то о дедушке и других формалистах, то о судьбе Прокофьева, а то еще о том, как Санкт-Петербургу и его культуре повезло, что у них в Кремле такой «высокий покровитель»…

Прошло-пролетело еще три года. А между тем на Большой Морской началось умирание музея. Первые знаки грядущего кризиса стали уже очевидны летом 2017 года на международных слушаниях. Вдруг стало меньше иностранцев, будто они почувствовали тревогу и отказались от участия. В зале дома композитора N. стали появляться какие-то чиновницы и чиновники из университетского отдела со зловещим названием, и у этих чиновников и чиновниц как на подбор были имена, вынутые из сундуков советской истории, — Владлен Никитич, Октябрина Иосифовна. Откуда взялись эти уроды? Они приходили на открытие наших слушаний, садились в последнем ряду, что-то записывали в блокнот, потом громко вставали и уходили в середине выступления. Валюша Толстосумова переменилась, будто ушла в себя. О делах музея она упоминала вскользь, отмахивалась от наших вопросов. Я уже давно, за долгие годы американской жизни, привык не лезть в душу с расспросами, уважать выбранную другими дистанцию. Не хочет рассказывать, думал я, значит не может. Значить ей так легче.

Я даже особенно не удивился, когда в декабре 2018-го, в сезон Хануки и Рождества, мне позвонил по Скайпу постаревший, но не утративший юношеского пыла Веня Белоцерковский.

«Дела плохие, дружище. В универе сменился ректор».

«Что, интеллигентного сняли?» — не удержался я.

«Тут не до шуток, музей в опасности», — с пафосом в голосе произнес Веня.

«Веня, дорогой, как мне вас поддержать?»

«Пока не знаю, но в музее комиссия, все перевернули вверх дном. У Валюши будет нервный срыв. Надо спасать Валюшу, понимаешь?» 

Я нехотя навел справки. Новый ректор, судя по свидетельствам знакомых самодур и холерик, был ставленником режима и руководил университетом на манер военных поселений. Он окружил себя свитой назначенцев, от которых требовал беспрекословного исполнения своей воли. Удивился ли я, что заведующим кафедры культурологии был назначен Андрюша Коллаборанц? Удивился, хотя прекрасно понимал, что режиму нужны вот такие внуки академиков, интеллигентные, внешне ранимые марионетки, сочинители слегка порочных но верноподданнических романов и рассказов, чтобы создавать иллюзию свободной культуры. Но как совместить все это с Валюшей? Она-то, я не сомневался, тоже видела все это насквозь? 

По Питеру уже ползли поземкой разговоры, что над домом композитора N. сгущаются черные тучи. Весной 2019-го один за другим уволились сотрудники, те мальчики и девочки, идеалисты, которые за десять лет работы в любимом музее сделались тридцатилетними. Еще не циниками, но людьми разбитых надежд на будущее России. Сначала ушла Маргарита Булганинова, потом Сережа Данилов. Вместо них в дом композитора N. из университетского отдела слежки и контроля прислали каких-то хлыщеватых молодых людей в серых костюмчиках и девушек с глупыми глазами. Валюша Толстосумова осталась совсем одна…

В конце апреля 2019-го года мне на мобильный телефон вдруг позвонила Валюша. Это было в высшей степени необычно.

«Валюша, ты? Одну секунду подожди, у меня приемный час…»

Выпроводив студента, я отхлебнул холодного чая и приложил телефон к виску.

«Валюша, что случилось?»

«Прости, что отрываю». Я слышал, что Валюше трудно говорить, что она задыхалась.           

«Что, Валюша, говори!»           

 «Меня уволили».

«Как уволили? Гады».

«Андрей назначен новым директором…», — сказа Валюша и зарыдала, больше не сдерживаясь.

«Какой Андрей?» — спросил я, отбрасывая очевидное.

«Мой Андрей. То есть уже не мой. Я от него ушла. Понимаешь, нет больше моих сил…»

«Валюша, хорошая моя, я не знаю, что сказать».

«Ничего не говори. Просто не суди меня, вот и всё».

О том, как развивались события в бывшем доме композитора N., я знаю из разных источников. Андрюша Коллаборанц развил бурную деятельность. Большую часть музейных экспонатов убрали в ящики и перевезли в хранилище. Музей стал площадкой для проведения всяких модных мероприятий, причём в свой Ноев ковчег культуры новый директор приглашал и оппозиционно настроенных писателей, и продажных сочинителей, но при этом не забывал о патриотически настроенных — Ахлабустине, Прилестине. На организованный им майский фестиваль искусств Коллаборанц пригласил даже лидера красно-коричневых Проказова. То, что в бывшем доме композитора N. соглашались выступить сомнительные личности, не было ничего удивительного. Их туда раньше просто не приглашали. Труднее объяснить, почему на приглашение Коллаборанца откликнулись достойный люди. В Питере общественность раскололась на тех, кто бойкотировал музей и тех, кто отказывался его бойкотировать. В каком-то смысле вся эта борьба казалась морской баталией в стакане воды, но те из нас, кто много лет проводил слушания композитора N. и поддерживал Валюшу Толстосумову, никак не могли сотрудничать с новым директорам музея. Было решено — впервые с основания музея — перенести летние слушания в другое место. 

Принять это решение было нелегко. К счастью для нас, Институт русского богатства согласился приютить слушания в своем старинном зале под куполом. Это здание на Университетской набережной, воспетое Блоком, идеально соответствовало целям международных слушаний композитора N., и даже странно, что мы раньше об этом не задумывались. Мы вздохнули с облегчением. Уже была составлена двухдневная программа, уже были оговорены вечерние мероприятия, концерты и презентации, как вдруг за неделю до открытия слушаний руководство Института русского богатства намекнуло, что все-таки хорошо бы соблюсти приличие и пригласить Андрея Юрьевича Коллаборанца сказать несколько слов на открытии. Ведь как-никак он директор единственного в стране дома-музея великого композитора, и было бы странным его публично проигнорировать. Большая часть нашего «костяка» организаторов слушаний высказалась за избежание скандала. Только Веня Белоцерковский рвал и метал, писал нам гневные мейлы о «цене соглашательства». Веня был резко против, остальные — за. А Валюша Толстосумова промолчала. Мы нехотя согласились пригласить Андрюши Коллаборанца. До начала слушаний оставалось ровно шесть дней и шесть белых ночей. 

Я подробно описываю всю эту подготовительную кухню именно потому, что никто из нас, организаторов слушаний композитора N., не предполагал, что на открытии произойдет нечто невообразимое. Представьте себе июльское утро, битком набитый зал с портретами русских просветителей и бронзовым бюстом Пушкина, ветер с Невы, влетающий в полуоткрытые высокие окна. Слушания открыл директор Института русского богатства, потом несколько слов сказала милейшая дама, ведущий специалист по культуре русской эмиграции, а потом к микрофону пробрался Андрюша Коллаборанц. Он развернул страничку с подготовленным приветствием, проглядел ее и заговорил. В начале у него дрожали губы, но потом выскочил чертик красноречия, и он заговорил свободно и расслабленно. Его речь строилась на том же главном риторическом приеме, что и его художественная проза: люди слабы, жизнь быстротечна, власть милостива. Когда Андрюша картинно обвел зал правой рукой и произнес фразу «Мы все лишь бабочки в его прекрасной коллекции», на ноги вскочил бесстрашный Веня Белоцерковский.

«Нет, Коллаборанц, ты не бабочка, — на весь зал прокричал Веня. — Ты гнида!»

Андрюша на миг превратился в того мальчика-доносчика, который в Малеевке отказывался шалить и веселиться со своими сверстниками. Но потом он будто вспомнил о своем положении и тонким голосом потянул:

«Да как вы смеете? Я буду жаловаться!»

И вдруг раздались аккорды какой-то божественной музыки. Купольный свод зала не то разверзся, не то расступился, и в пролете неба появилась рука, сжимающая громадный белый сачок. Сачок опустился и накрыл Андрюшу Коллаборанца. Рука композитора N. ловким мановением запястья перевернула сачок, перерезав своей жертве путь к бегству. Андрюша забился-затрепыхался в конусе сачка, завизжал, но было уже поздно. Рука с сачком согнулась в локте и поднялась к разверстому своду залы. Все это было так прекрасно и так беспощадно, что присутствовавшие в зале поднялись на ноги, задрали головы и смотрели вослед исчезающему сачку с добычей, будто в сачке композитора N. дрожал не игрушечный директор музея, а отблеск исчезающей кометы.

Только Валюша Толстосумова вдруг выбежала к микрофону и закричала каким-то безумным голосом: «Господи, ну не надо. Пожалуйста, пожалейте его…»

Я понял тогда, что несмотря на предательство, Валюша все равно любила своего Коллаборанца. 

Купольный свод сомкнулся, зал постепенно пришел в движение, люди с облегчением заговорили. 

***

У этой истории два эпилога, желаемый и действительный.

Справедливость, как известно, торжествует очень редко, особенно в России. В желаемом эпилоге ректора-самодура перевели на повышение в Москву. Валюшу Толстосумову восстановили, а за ней следом в дом композитора N. вернулись верные сотрудники и сотрудницы... 

Но этого, увы, пока не произошло, и на должность и.о. директора была поставлена чиновница из того самого университетского отдела, женщина средних лет и способностей по имени Елизавета Вилориевна. А нам с вами, вместо спасения в искусстве, остается лишь жестоковыйная действительность. Но не все потеряно…

В начале декабря уходящего года я приехал в Кембридж на встречу с коллегой. После ланча в ресторанчике на Гарвардской площади я решил дойти пешком до Музея энтомологии. Был слякотный позднеосенний день, и в полуденный час в музее, кроме парочки пенсионеров и бездомного исследователя чешуекрылых в толстой куртке и подобии ушанки, никого не было. Я остановился около массивного шкафа, в котором хранится часть коллекции бабочек, собранных и описанных композитором N. Оглянувшись по сторонам, я наугад вытащил из шкафа сначала один застекленный лоток с бабочками, потом другой. С третьего раза я достал то, о чем догадывался, но чему все же не верил до конца. 

В середине третьего лотка, по соседству с бабочкой-голубянкой, которую композитор N. всю вымерил и изучил от хоботка до брюшка и от вершины крыла до усиков, к донышку был приколот человечек в круглых очках. Он покоился, словно купальщик на поверхности соленого моря, прямо на теле муаровой бабочки, той самой двукрылой американки с печатью бессмертия на пепельных крыльях.

                                                                                    декабрь 2019

                                                                                    Бруклайн, штат Массачусетс

 

Copyright © 2019 by Maxim D. Shrayer

Максим Д. Шраер. «Бегство. Документальный роман»