Все записи
22:24  /  20.07.20

690просмотров

Русский еврей с итальянской фамилией

+T -
Поделиться:

Максим Д. Шраер

 

Илья Салита — чудотворец и визионер еврейской благотворительности — олицетворял живую жизнь. 29-го июня, узнав о смерти Ильи от его ближайшего друга, я испытал чувство экзистенциального шока. Во второй раз после эмиграции. В первый раз это произошло в 2014-м, когда не стало пианистки Марии (Маши) Баранкиной, с которой я дружил с десятого класса. Но вот только с Машей мы виделись в каждый мой приезд в Москву, начиная с 1993-го года, и вместе — хоть и на расстоянии — стали сначала тридцатилетними, потом сорокалетними. А вот в общении с Ильей был перерыв протяженностью почти в четверть века. Я эмигрировал в начале лета 1987 года, он несколько позднее, а увиделись мы только в 2011. Тесно общались семнадцати-девятнадцатилетними в Москве, потом уже в Америке стали время от времени видеться по работе — уже когда нам перевалило сначала за сорок пять, потом за пятьдесят. Именно поэтому я воспринимаю его уход как знаковый. Будто все наше брежневское поколение начинает готовиться к последнему десанту.

 

Илья Салита (третий слева), президент фонда «Генезис» на открытии конференции «Защитим будущее». Москва, ноябрь 2016 года. 

Мы познакомились в конце августа 1984 года, оказавшись двумя «открытыми» евреями на нашем курсе в университете. Были, конечно, половинки, дети смешанных браков; это было неизбежно в тогдашней студенческой, столичной, советской жизни. Но о своем происхождении они либо не говорили вообще, либо говорили вчетвертьголоса. А мы с Ильей — евреи по паспорту и по воспитанию — о своем еврействе говорили вслух. Ко всему прочему, изощренные университетские специалисты по национальной политике поместили нас в одну группу, где мы и проучились два года. Некоторые однокурсники за глаза называли нас «еврейской фракцией». Да еще и жили мы с Ильей в одном бараке на летней практике и на картошке, и многое доверяли друг другу тогда, когда доверять было опасно. В английском языке, который стал для нас вторым, есть прекрасное выражение: «to have someone’s back». Оно означает подстраховывать, чтобы в спину не ударили. Вот мы с Ильей два года именно так друг друга поддерживали и защищали. Потом была эмиграция, разные пути... Но всегда сохранялась живая память о том времени, когда мы, юные русские евреи, бродили по Москве и мечтали о городах и весях. 

Поделюсь тремя эпизодами из нашей тогдашней студенческой жизни. Все три произошли в 1984-85 годах. Мне кажется, что в каждом из этих эпизодов Илья Салита уже поступал так, как будет вести себя всю оставшуюся жизнь. Смело, дерзко, мужественно. И всегда с чувством еврейского, горько-сладкого юмора.

Первый эпизод связан с уроками иностранных языков. Я более подробно рассказал об этом в книге «Бегство», а здесь ограничусь самым существенным. Мы оба закончили спецшколы, и в море официоза старались находить утешение в английском. (Кроме английского, который он знал основательно, Илья говорил по-итальянски, которому его научила мама, известный в Москве преподаватель). Вместе мы записались на специальный двухгодичный курс английского языка. На самом деле это была экспериментальная лаборатория, рассчитанная на студентов-естественников. Большая часть еженедельной «пары» отводилась под обсуждение по-английски какого-нибудь романа. В тогдашнем советском книгоиздании выбор английских и американских романов был невелик. Их очень выборочно издавало — по-видимому, пиратским способом — московское издательство «Прогресс». Мы читали неадаптированные романы, и я особенно хорошо запомнил уроки «Театра» У. Сомерсета Моэма. Наша преподавательница (шелковый шарфик и нитка жемчуга) вовсе не производила впечатления ханжи, но все же старательно избегала лесбийской темы в романе. Мы нарочно задавали ей невинно сформулированные и будто бы безобидные вопросы. «Скажите, а зачем бы это одной женщине страстно целовать другую или жаждать увидеть ее обнаженной?» — Илья задавал тон в этих юношеских попытках разоблачить советское лицемерие. Наша преподавательница делала вид, что не понимает, о чем мы спрашиваем, поскольку любой ее ответ стал бы нарушением табу на обсуждение этой темы. (Того, что в романе Долли де Фриз — еврейка, мы с Ильей решили не касаться. Жалели нашу преподавательницу. Это было бы чересчур — и лесбийская любовь, и еврейство.)

Второй эпизод связан с тяжелой атлетикой. Как многие еврейские молодые люди, испытавшие улюлюканье советской толпы и враждебность некоторых своих сверстников, мы с Ильей бредили образами физически мощных евреев. Из нас двоих я был спортивнее, играл в теннис и волейбол. Илья был ниже ростом, коренастее, шире в плечах. Мы постоянно мерялись силами — мальчишки, что сказать…  И вот поздней осенью ‘84-го мы решили записаться в секцию штангистов. Университетских штангистов тренировал низкорослый гигант с римско-новеллистической фамилией. Мы отправились туда после занятий. Секция штангистов была расположена где-то в подземных казематах главного здания университета. Обмерив нас взглядом, тренер сказал: «Вот что, ребята. Мы тут все свои. Давайте, раздевайтесь до трусов и посмотрим». Перед нами по очереди поместили штангу с каким-то весом. Меня тренер отринул сразу, а Илью не только с ходу принял в секцию, но и долго хлопал по спине, приговаривая «какой молодец» и приглашая начать «да прям сейчас». 

Илья Салита (первый слева на переднем плане). Чашниково под Москвой, сентябрь 1986 года.

В третьем эпизоде Илья раскрывается как еврей, знавший свое происхождение и способный говорить о нем не на советском новоязе, а на общечеловеческом языке. Речь пойдет о его благородной еврейской фамилии. Конечно же, Илья Салита знал, что сефардская фамилия Шалит (Шалита) происходит от аббревиатуры ивритского выражения, которое означает «да будут благословенны дни его, Аминь» или от ивритского «шалит» (господин, правитель). Так именуют знатных раввинов, руководителей общины. Примерно в 17 веке фамилия эта перебралась в Восточную Европу и Прибалтику. (Может быть эта связь с миром Сефардим и объясняет особый, привилегированный статус итальянского языка в их семье.) Но объяснять все это, да еще и прилюдно, в университете, где стенам было свойственно иметь уши, было рискованно. Поэтому Илья прибегал к иным, иносказательным и остроумным объяснениям. Был у нас однокурсник Н.П., человек неглупый, резонер и ёрник, носитель благозвучной русской фамилии, намекавшей на дворянское происхождение его предков. Хотя в советское время все могло перемешаться… Мне запомнился летний разговор в Чашниково под Москвой, где мы проходили практику после первого курса университета, а осенью третьего курса собирали картошку и морковку. «Слушай, Илья», — обратился к Илье наш однокурсник, даже не пряча в голосе ноток превосходства. «Какая у тебя фамилия чуднáя. Рифмуется со словом «сирота» или со словом «улита»? Разумеется, Н.П. прекрасно знал, что фамилия Ильи произносится с ударением на последний слог. Присутствующие насторожились. Илья улыбнулся одними глазами и ответил: «Почти рифмуется с итальянским словом «salita». Вот будешь в Италии, поедешь куда-нибудь по автостраде и сразу вспомнишь обо мне». Н.П. опешил и замолчал. Он, конечно, не знал, что слово «salita» произносится c ударением на второй слог, но выдавать свое незнание тоже не хотел. А два года спустя, летом 1987-го года, когда мы с мамой и отцом в Италии ждали американских виз, я часто вспоминал этот эпизод и хладнокровный ответ Ильи. Особенно в поездках по стране, когда на горных дорогах неизбежно попадаются знаки «Salita rapida» (внезапный подъем).

Вот таким он мне больше всего запомнился — не выносящим фальши и ханжества, готовым взвалить на себя весь мир, преодолевающим подъемы и восхождения.                    

Уход Ильи Салиты трудно вообразить — будто что-то сломалось в привычном ходе бытия. 

 

Copyright © 2020 by Maxim D. Shrayer

Фотографии из архива автора