Все записи
10:49  /  28.01.21

215просмотров

Я ни на кого уже не оглядывался… Давид Шраер-Петров о литературных соблазнах

+T -
Поделиться:

Давид Шраер-Петров — поэт, прозаик, мемуарист, драматург и ученый-медик, автор 25 книг. В Москве только что вышла его трагикомедия «Вакцина. Эд Теннер». 28 января 2021 Давиду Шраеру-Петрову исполняется 85 лет. В преддверие юбилея литературовед и писатель Максим Д. Шраер, побеседовал со своим отцом о начале литературного пути, конфликте с советским режимом, изоляции в годы отказа и фантоме славы

Максим Д. Шраер  Когда и как ты начал писать стихи?

Давид Шраер-Петров  В Ленинграде, в школе [в поздние 40е]. Среди ребят моего возраста, подростков… конечно знали, что существуют стихи, наверное, читали когда-то в школьной программе Пушкина, Лермонтова, Маяковского… Но это все была не поэзия, а скорее одна из форм шутки. Вот я, мол, прочитал то-то и то-то. «Сказку о попе и работнике Балде». Я был довольно известным человеком среди подростков [в Лесном на Выборгской стороне]. Придумывал всякие злые выходки над милиционерами, таскал овощи из грузовиков. В-общем, вел образ жизни не интеллигентного мальчика, а настоящего сына рабочих окраин. И вот среди подростков были девочки, которые катались с нами на коньках и прочее… Это не были любовные приключения. И тут я сочинил стихотворение «Расскажу я вам, ребята, как ходил я на каток,/ Нинка рыжая каталась, а за нею весь куток». Куток — это значит группа полухулиганов. Было длинное стихотворение. Я его написал, и оно распространилось. Его знали ребята моего возраста, моего круга. Вот это первое соприкосновение мое со стихами. Наверное, в седьмом классе… А потом я всерьез столкнулся с поэзией уже в девятом-десятом классе. Я подружился с Юрием Михайловым. Он пришел к нам в класс, и мы подружились именно на почве поэзии. Ему нравились стихи Блока, особенно Бальмонта. Оказалось, что сам Юра сочиняет стихи, хорошие, мне они понравились. Я подумал: может быть и я могу написать что-нибудь в этом духе. Написал какие-то стихи, я не помню уже. Может быть в символистском духе, потому что Брюсов мне очень понравился. Странная вещь, — больше, чем Блок. Я пытался писать, уже серьезно, записывать мои мысли, чувства. Мы с Юрой Михайловым разошлись после десятого класса, он пошел в военно-инженерное училище, и жизнь его повернулась уже совсем в другую сторону. В конце концов он начал служить в Душанбе, и мы с ним почти прекратили переписку. Уже потом, после того, как я окончил Первый медицинский, я узнал, что он вошел в круг русскоязычных поэтов, который группировался вокруг журнала «Памир». И я попросил их узнать, где Юрий Михайлов, и мне ответили, что он, к несчастью, погиб во время учебных стрельб. Он был очень талантливый поэт. Я до сих пор чувствую общее влияние его. От него ничего не осталось. Он впал в пьянство, дикое. Вот, все что осталось, это память о том, что он пил безумно. Ни одного его стихотворения я не помню.

МДШ  До поступления в медицинский ты с кем-то общался из литераторов?

ДШП  Нет. Даже не думал о том, что нужно организовывать поэзию, не только писать стихи, но еще и с кем-то общаться на эту тему. Как-то я не думал об этом. Но когда учился на втором курсе мединститута, меня тянуло к сообществу с другими поэтами. Я вступил в литературное объединение в медицинском институте. Это было году в ‘55-м. И там я познакомился с Авербахом, с Ильюшей. Дело было так. Я должен был принести свои стихи и представить их для обсуждения. Приглашение было вывешено на доске объявлений. Единственное, что я помню, я назвал это выступление «Улица у лица». И там были стихи. И тут я как раз стою гордый около этой доски объявлений, и вдруг кто-то за моим плечом говорит… в таком плане, что (я не цитирую его слова, а просто по памяти): Интересные стихи, давно пишете? Я поворачиваюсь, стоит высокий молодой человек с ярко выраженным Адамовым яблоком, с чертами талантливого режиссера. И мы познакомились. Его звали Илья Авербах. Он был на курс меня старше… Ему очень понравилась эта «Улица у лица» и другие стихи… Короче говоря, меня приняли в литературное объединение. Там был разбор. И Авербах вцепился в меня уже на всю жизнь практически. То есть он сразу сказал, что я его ученик и последователь, и всячески меня опекал. И он меня опекал до самого конца медицинского института. Меня всегда приглашали на все выступления, которые он организовывал. Уже потом я стал членом другого литобъединения, «промки» [лито при Дворце Культуры Промкооперации в Ленинграде].

 МДШ   Как ты стал переводить стихи?

ДШП  Почему-то меня заинтересовали переводы, почему, я даже не представляю… классе в шестом, наверное. Но во всяком случае, еще в школе глубоко. И я перевел с английского…. стихотворение называлось «Фонтан» [The Fountain американского поэта из Бостона Джеймса Рассела Лоуэлла (1819-1891)]. И вот я его перевел на русский язык… «и вверх, и вниз»… «поднимаясь, опускаясь»…. Потом еще интересная вещь. Я уже учился в девятом классе, с девятого на десятый летние каникулы были. И меня устроили работать в лагерь пионерский библиотекарем. В Комарово. Помню я перевел чешского поэта какого-то. Перевел стихотворение или два и читал на концертах. Но как я перевел и где эти стихи? Может какие-то следы остались в архиве моем? Меня тянуло к переводам. И поэтому, когда уже потом я познакомился в Ефимом Григорьевичем Эткиндом, я ему показал несколько переводов. Он был удивлен и познакомил меня тогда уже с Татьяной Григорьевной Гнедич. А Гнедич взяла меня в свой семинар. Еще до армии….

МДШ  Почему ты решил служить в армии? Ты же мог поехать в какую-нибудь сельскую больницу?

ДШП  Я хотел стать военно-морским врачом. Морским именно. Меня влекла романтика морских приключений. После пятого курса я плавал на подводной лодке. Я выбрал, а потом Хрущев начал сокращение. И я уже не мог отказаться, присягу принял. Черная дыра. Когда я понял, что я на флот не попадаю, я уже влип. Я уже не мог ничего сделать. И тогда я попал уже в Борисов, в Белоруссию, в танковую армию. За два месяца до этого я был на военных учениях и вышел оттуда лейтенантом. Конечно, я ужасно жалел. И все эти мальчики, Найман, Бобышев, Рейн, про Авербаха я уже не говорю, все дико жалели. Я выпал из литературной жизни. Хотя я со Слуцким переписывался. И переписывался с этими ребятами, во всяком случае, с Авербахом и с Найманом больше. Но тогда я уже был определен, я уже знал, что я поэт, что это моя жизнь. Тут уже никаких сомнений не было. И поскольку я понимал, что это моя жизнь никак не укладывается в рамки офицерства, военного врачевания, то я, естественно, начал рваться-вырываться любыми способами. Я бы, наверное, — если бы не уехал в армию, — крутясь в этой среде, достиг гораздо большего… После армии я вернулся к Эткинду — как старый друг и добрый друг, а он как старший товарищ по цеху, очень горячо принялся меня проталкивать.

МДШ  Но все-таки это отвлекало от настоящих стихов?

ДШП  Нет, я писал, но думаю, что тогда еще не мог понять, что, как я должен писать… Нет, у меня случались еще в те времена лирические стихи, по-моему, довольно крепкие… «Ты любимая или любовница», «Улетают дожди с тротуаров…»… настоящие лирические. Я разрывался между Есениным и Пастернаком. Хотя я очень любил Заболоцкого. Но я понимал, что должен писать нечто другое…

МДШ  Но на самом деле, «Невские стихи» ты написал в отказе. Совершенно новые формальные стихи, непохожие ни на кого… И «Герберт и Нэлли». То есть в отказе у тебя был какой-то невероятный творческий прорыв. И в прозе, и в стихах. Но вот как это объяснить?

ДШП  Любой советский поэт, даже самый талантливый, все время играл в такую игру, в которой чаша с ядом на одном столе соседствовала со сладостью придворной поэзии. Понимаешь? Поэтому бывали случаи, когда я писал слабые, и не совсем искренние до конца стихи. Ведь в чем смысл поэзии, мне кажется, лирической? В том, что ты абсолютно с собой честен. И вот, если ты не оглядываешься ни на кого — а я ни на кого уже не оглядывался в отказе. Я писал только оглядываясь на себя. Да, мне все равно было.

МДШ  В каком году ты впервые стал думать о возможности эмиграции? Не как о возможности какой-то другой жизни, а для себя, о реальной возможности?

ДШП  После приема в Союз писателей. Я уже был член Союза писателей, это было в ‘76-м-77-м году. Когда я начал писать и публично читать написанное. Я был приглашен вместе с группой поэтов [в Литву] на празднование весны поэзии. И там я как раз читал только те стихи, которые я любил, понимал, что это моя душа записана на магнитофоне памяти. И особенно стихотворение «Моя славянская душа в еврейской упаковке». В этом стихотворении я выразил и свою душу и новую форму… И когда я понял, что все, я не могу. Они меня соблазняют все время, как Сатана соблазнял Адама, что я буду успешным поэтом-переводчиком, если я несколько стихотворений сделаю конформистских о моих, так сказать, взаимоотношениях с Россией. И я начал публично читать [стихи на еврейские темы]. Там была форма такая. Тебе звонит один из сотрудников [аппарата] Союза писателей. Вот есть у нас выступление, Давид Петрович, вы получите 50 рублей, 100 рублей… в зависимости от того, куда я ездил. Но это, конечно, коверкает. И я понял, что я не поддамся… буду читать все, что я хочу. И они меня не этом деле, конечно, сразу поймали. И тут же я выступил еще с такой штукой. Я сказал, что теперь я буду подписываться «Шраер-Петров», это мое литературное имя, и я не буду по-другому. Тогда они стали снимать все мои литературные выступления, все переводы … Все стало приостанавливаться. Моя книжка стихов «Зимний корабль» [выброшена из плана издательства «Советский писатель»]. И так далее, и детские рассказы. Я зашел в тупик… и решил уехать. Вот и тут мы и подали на выезд. Я не представлял себе, конечно, всего кошмара эмиграции. Я считаю, что это все равно кошмар для русского писателя… эмигрировать из своей родной стихии.

МДШ  Думаешь ли ты о литературной славе?

ДШП  В стихах — мой ответ в стихах:

                                                      

АННА АХМАТОВА И МОЛОДОЙ ПОЭТ

 

Слава приходит утром

Солнце проходит утром через лапы сосен.

Дачники проходят мимо:

К берегу Финского залива,

К Щучьему озеру,

На станцию Комарово.

 

Слава приходит внезапно, говорит Анна,

Вы просыпаетесь в комнате абсолютной безызвестности,

Вы и не предполагаете,

Что на Литейном проспекте,

На Фонтанке,

На Аничковом мосту,

Всюду — газетчики,

Везде — почитатели таланта,

На каждом углу — книжные палатки,

Над которыми летают воздушные шарики,

Красные, желтые, зеленые и голубые.

А над Домом Книги летает (оторвался!)

Знаменитый (стал разноцветным!)

Шар–реклама швейных машинок компании Зингера.

Стал воздушным!!!

 

О такой славе вы мечтаете, молодой человек?

 

Нет!

 

Тогда послушайте, приготовьтесь к таинственной славе:

Несколько друзей, кое–кто из них становится летописцем,

Несколько недругов, которым тоже хотелось таинственной славы,

Но даже такой славы они не получили,

Словом, несколько друзей и недругов,

И многочисленные толпы безразличных.

Многочисленные толпы равнодушных к вашим стихам и стихам вообще,

Хотя, стихов вообще не существует.

Есть Пушкин.

 

Слава, это когда вы просыпаетесь

В комнате абсолютной изоляции.

Нет, нет, не в камере!

До этого…

Вы просыпаетесь в комнате.

На вашем столе рукопись никому неизвестных стихотворений,

Вы открываете форточку.

В комнату вашей абсолютной изоляции

Врывается рев толпы, которая вовсе неравнодушна,

Которая требует вас,

Хочет вас видеть и слышать,

Хотя есть Пушкин.

 

Или это рев возмущенной толпы?

Толпы, которая вас ненавидит?

Ведь вы всю жизнь презирали толпу.

Вам хотят отплатить с лихвой.

Ненависть разве это не слава?

Разве это не слава, когда есть Пушкин.

 

 

 Copyright © 2021 by David Shrayer-Petrov and Maxim D. Shrayer

 Photo by Maxim D. Shrayer