Все записи
МОЙ ВЫБОР 19:31  /  8.11.13

3818просмотров

Две смерти

+T -
Поделиться:

 

8 ноября 2013

 Уже в период последней болезни Бунина, 22 мая 1952 года, Вера Муромцева-Бунина записывает за мужем: «Как-то мы сидели в русском ресторане, <П. А.> Михайлов, <Борис> Зайцев, <Марк> Алданов и я, Марк Алекс<андрович> говорит: «Вот вас всех Сирин оставит за флагом...». — Я ответил: «Того-то пережил, того-то пережил, Кума Акима, думаю, переживу»...» (оригинал дневниковой записи в Русском архиве Лидского университета).

Бунин умер в Париже 60 лет назад, в ночь на 8 ноября 1953 года. А 80 лет назад, 9 ноября 1933 года, стало известно о присуждении Бунину Нобелевской премии по литературе. 13 ноября 1933 года Вера Бунина запишет в дневнике: «В четверть пятого 9 ноября по телефону из Стокгольма я впервые услыхала, что Ян Нобелевский лауреат»  (Устами Буниных. Под ред. М. Э. Грин. Франкфурт-на-Майне, 1977-1982. Т. 2. С. 293).

Многие эмигранты уже отчаялись думать, что это может произойти. 23 августа 1932 года Владимир Набоков (Сирин) писал в Лондон Глебу Струве: «Бунина мне очень жаль. Пора-пора ему получить премию. Я не очень верю, что это получится, а жаль» (письмо в Рукописном отделе Библиотеки Конгресса США). 10 ноября 1933 года Набоков послал Бунину свои поздравления из Берлина: «Дорогой Иван Алексеевич, я очень счастлив, что вы ее получили! Тут нынче только об этом и толкуют, поздравляют при встречах друг друга как с праздником, — чудное праздничное волнение, — и полное удовлетворение (коего мы столь долго были лишены, что почти от него отвыкли) двух чувств, — гордости и справедливости. <…> ». (см. Максим Д. Шраер. Набоков: темы и вариации. Спб., 2000. С. 157; письмо в Русском архиве Лидского университета).

Иван Бунин. Канны, 1934. (Шраер. Набоков: темы и вариации. С. 192; Русский архив Лидского университета).

Не­примиримо-антисоветски настроенный Бунин стал первым русскоязычным писателем, удостоившимся Нобелевской премии. Премия Бунина оказала электризующее воздействие на культурный климат русского зарубежья. Присуждение премии последовало за полемикой, прокатившейся по русским эмигрантским изданиям от Парижа до Риги и от Харбина до Чикаго. Возможно ли создать и сохранить литературную культуру от­дельно от ее органического языкового субстрата? Что отличает литературу русской эмиграции от советской? Кто унаследует традиции русской литературы, которые, как вери­ло старшее поколение писателей-эмигрантов, им удалось спасти от большевистского обезображивания? Об этом шли дебаты среди молодых русских поэтов в париж­ских кафе и берлинских пивных залах. Присуждение Нобелевской премии Бунину изменило установки критической дискуссии. На некоторое время в спорах эмигрантов попытки оправдать существование рус­ской литературы в изгнании уступили место прогнозам на будущее…

Пройдет 54 года, прежде чем русскоязычный писатель, живущий вне России, получит Нобеля. О присуждении Иосифу Бродскому Нобелевской премии по литературе было объявлено в октябре 1987 года.

Я хорошо помню эти дни. Мне было двадцать лет. В начале июня 1987 года мы эмигрировали из России — как теперь говорят, «на заре перемен», а в конце августа, после транзитного италийского лета, приземлились в Америке. Я писал русские стихи и только пробовал сочинять англоязычную прозу. В эмигрантской среде о Нобелевской премии Бродского сразу же заговорили как о премии «всей нашей эмиграции». В историческом контексте того времени в этой формулировке была доля истины, но что-то в ней все же резало слух. В разговорах об «оправдании эмиграции» мне-тогдашнему слышалась какая-то фальшь — несмотря на то, что в тот момент я очень остро ощущал идеологическое противостояние эмиграции и совдепии.

Тогда, на гребне третьей волны, споры о том, сколько русских литератур, — одна или две — еще висели в воздухе эмиграции. В каком-то смысле именно с Нобелевской премии Бродского началось умирание эмигрантской литературы как таковой.

Но для писателей первой волны, тех снежно-белых мамонтов и мамонтесс, которых я еще застал в Америке в 1980-1990-е годы, это противостояние литератур было и оставалось принципиальным. Помню Игоря Чиннова, «последнего парижского поэта», прилетевшего из Флориды в Нью-Йорк в апреле 1991, чтобы прочитать лекцию в Колумбийском университете. Чиннов был уже очень пожилой, но передвигался бодро, еще без помощи палки-мойдодыра. Одетый в светло-серое, похожий на варяжского старца Чиннов читал и комментировал стихи Георгия Иванова, Довида Кнута, Ирины Одоевцевой. В конце лекции зашла речь об извечной эмигрантской теме: одна или две русские литературы. Чиннов подумал и сказал, дзекая по-рижски (или по-парижски?): «Все-таки две. Здесь такого хамства и большевизма не было. В советской литературе чаша верноподданничества переваливает».

Думаю, что Бунин, удостоенный Нобелевской премии 80 лет назад — и Набоков, так Нобеля и не получивший — подписались бы под этими словами.

 

 

Copyright © 2013 by Maxim D. Shrayer. All rights reserved.