Все записи
23:25  /  15.11.13

2739просмотров

Крымский стиль-2013. Начало

+T -
Поделиться:

 

1. Киев-Симферополь

 6 октября 2013. Мы с Мирой летим из Киева в Симферополь. Мира — это моя старшая дочь. Ей семь с половиной лет; она пропускает девять дней школы и за это должна вести дневник. Смотрю в иллюминатор и вспоминаю писательские и научные командировки, в которые меня брал с собой отец в ‘70-е годы. Еще до эмиграции. Я ребенком тоже вел дневники в поездках, но они не уцелели…

Мира записывает про Владимирский собор, про мое не самое удачное выступление в магазине «Читай-Город» на углу Крещатика и Б. Хмельницкого, про нежнейшие пельмени в ресторанах, про то, как мы ехали по пустырю Бабьего Яра мимо свалки и вытоптанного футбольного поля и искали тропку к чугунной Меноре, а потом еще разыскивали мемориальную плиту ромам (цыганам) и памятник убитым детям.

 2. Симферополь-Ялта

 В Крыму я был до этого два раза. Первый раз в раннем детстве, когда мы впроголодь отдыхали под Севастополем (после этого годами ездили в Пярну), второй раз в декабре 2011 года, когда собирал материалы для книги I SAW IT. Теперь вернулся, чтобы выступить на конференции, собрать дополнительные материалы — и показать дочке полуостров, о котором ее американские сверстники не знают ровным счетом ничего («это в Турции?»), а учителя если и слышали о Крыме, то в связи с Ялтинской (Крымской) конференцией ’45 года. Из симферопольского аэропорта в Ялту нас вез молодой парень, большой патриот Крыма. Он то и дело замедлял ход, чтобы показать Мире красивый вид. «Любите свой Крым?», — спросил я. — «Еще бы! Как не любить такое…». На перевале ночью выпал снег, и припорошенные лесные склоны напоминали зимний Вермонт.

3. Вилла Елена

 Эту гостиницу я выбрал по двум причинам. Во-первых, прямо над набережной в центре всей ялтинской тусовки. Во-вторых, подогреваемый бассейн, о котором мечтала дочка. Когда мы въезжали в гостиницу вдруг выяснилось, что подогрев бассейна отключили из-за прохладной погоды и уже не включат до следующей весны. Мируша, конечно, расстроилась, и я тоже. Только вид с балкона — небо, горы и куском торта набережная, море и океанский лайнер — нас немного успокоил.

На столике в номере Мира тут же нашла открытку с текстом, написанным от руки: «Dear Mr. and Mrs. Shrayer. I invite you to plunge into the atmosphere of healthy sleep. <..>. Room manager <IR>». Не успели мы разложиться, как постучали в дверь. Официантка внесла на подносе ведерко с охлажденным крымским шампанским (которое больше уже не шампанское, а «игристое вино») и тарелочку с белым шоколадом и пирожными. «От нашего шеф-повара», — сказала официантка, заметно стесняясь. — «Авторский десерт». (Я почему-то вспомнил выражение «авторская песня».) Это «Mr. and Mrs. Shrayer» стало предметом наших с Мирушей каждодневных шуточек, пересказанных по скайпу жене и младшей дочке, которые остались дома в Бостоне. Гостиничный водевиль все не унимался: на следующий день нам в номер принесли еще одну бутылку шампанского с извинениями «от менеджера» гостиницы. Полбутылки «Нового света» я выпил во второй вечер, листая айпад, когда Мира уже заснула. Другую бутылку мы подарили друзьям в Музее Сельвинского.

4. Ласточкино гнездо

 На завтраке в нашей многозвездной гостинице не было яиц (закончились) и нельзя было заказать яичницу. Мире опять не повезло. Но зато подавали медовую дыню и круассаны с горячим шоколадом. Мы вышли на набережную, купили билеты на «О. Глазунов» (экскурсия), и до отплытия успели прокатиться на городском фуникулере для самоубийц—в люльке-перевертыше. Во время морской экскурсии Мира играла на айпаде, я потягивал пивко и вслушивался в рассказ экскурсовода о бывших партийных санаториях на ялтинском побережье. Теплоходик шел себе вдоль берега; я балансировал на грани советского прошлого и американского настоящего.

В Ласточкином гнезде причал был настолько замусорен, что не хотелось выходить. Но Мира рвалась в «замок» вверх по разломанным ступенькам, мимо сувенирных ужасов и диких кошек и котят.

На обратном пути я поглядывал за борт, рассказывал дочке про войну и про Ялтинскую конференцию, а сам вспоминал первые впечатления Чехова от Ялты: «Ялта — это помесь чего-то европейского, напоминающего виды Ниццы, с чем-то мещански-ярморочным» (из письма 1888 года).

5. По следам холеры

Во второй половине дня мы отправились на поиски ялтинской городской санэпидстанции. Зачем нам это понадобилось? Дело в том, что в августе-сентябре 1970 года мой отец, тогда тридцатичетырехлетний поэт и ученый-медик, был направлен из Москвы в Ялту работать на вспышке холеры Эль-Тор. Отец описал это в книге «Охота на рыжего дьявола» и в рассказе «Осень в Ялте». А мне очень хотелось найти санэпидстанцию, где он когда-то работал. Мы поднялись в гору по улице, названной именем Степана Руданского, украинского поэта, служившего городским и карантинным врачом в Ялте и умершего через год после летней эпидемии холеры 1872 года. К моему удивлению, мы не только нашли здание санэпидстанции, но и смогли войти во двор, а потом поднялись на второй этаж, где в окошке горел оранжевый свет. В ноздри ударил запах дезинфекции. Мира выбежала на крыльцо, а я разговорился с сотрудницами.

Никого из свидетелей холеры 1970 года и паники в городе застать не удалось, но вот на следующий день я говорил по телефону с пожилым санитарным врачом, который кое-что мне рассказал об обстановке в городе и о том, как власти скрывали правду от населения —в духе «Смерти в Венеции».

Мы с Мирой возвращались в гостиницу в том близком к левитации состоянии, которое бывает после выполненного замысла. Ресторан «Хуторок Ля Мер» не подвел, а Мире еще были обещаны мороженое и карусели на набережной. «Папа, а кто это?» — спросила Мира, когда мы проходили мимо памятника Ленину, обращенного лицом и рукой в сторону моря, где стоял круизный лайнер. 

6. Гаспра и Ливадия

В Гаспру мы поехали по двум причинам. Я хотел посмотреть комнату в бывшем имении графини Софьи Паниной, где в 1901-1902 годах лежал сначала тяжелобольной, а потом уже выздоравливавший Толстой, — и где его навещал Чехов. Кроме того, я хотел взглянуть на флигель в том же имении графини Паниной, где жили Набоковы после бегства из Петрограда — в конце 1917 и первой половине 1918 года. Юный Владимир Набоков с семьей занимал флигель, который не сохранился. 

В бывшем имении Паниной в советское время был Санаторий Матери и Ребенка, который теперь доживает свой век. По дорожкам парка то и дело проходили — не прогуливались, а проходили, куда-то спеша и оглядываясь — молодые женщины с колясками. В главном здании, выстроенном в причудливо-сказочном стиле, был ремонт. В мемориальной комнате Льва Толстого, куда нас пустили после некоторых объяснений и выуживания профессорский визитной карточки из нагрудного кармана, все было снято со стен и сдвинуто по углам. Только вид из окна не ремонтировали.

После короткой остановки в Гаспре мы поехали в Ливадию. «А где сидел Рузвельт?» — громко шептала Мира во время экскурсии по первому этажу императорского дворца. Мы отделились от группы и сами бродили по дворцу, пока не забрели в бывшую музыкальную гостиную императорской семьи.

Кроме желания показать дочке императорский дворец (Ялтинскую конференцию она точно будет проходить в американской школе), в Ливадию меня влекла память здешних мест о Набокове. Я знал, что осенью 1918 года юный Набоков с матерью, сестрами и братьями перебрался в Ливадию, где они жили, конечно же, не в самом дворце, а в одном из особняков над дворцом, позднее вошедшем в состав Ливадийской больницы. Мы расспросили экскурсоводов о чем могли, наняли рафик-развалюху и поехали. Шофер Михеич, бывший «дальнобоец», сразу понял, о чем идет речь, и повез нас какими-то аллеями к самым старым корпусам. Их было три, этих старых корпусов, и в одном из них Набоковы прожили до конца марта 1919 года, почти до самого отплытия. Здесь Набоков прощался с Россией, охотился за бабочками, крутил романы и сочинял стихи.

 7. Дача Чехова

 Посещение Музея Чехова («Белой дачи») пришлось на день отъезда из Ялты. Погода так разгулялась, что я опять поверил в бархатный сезон — по крайней мере, в вельветовый. Мира прочитала «А. П. Чеховъ» на медной табличке, прибитой к выкрашенной в розовато-лиловый цвет двери, и воодушевилась: «This is where Chekhov lived?» Мира с дедом в прошлом году читала «Каштанку». Фамилия «Чехов» у Миры в устах звучала почти-как «check-up» (что вполне соответствовало профессии Чехова-врача) или «сheck-off» (что намекало на список задач, которые нам еще предстояло выполнить). Дети-билингвы невольно открывают для себя мир каламбуров, а их родители стоят, осклабившись, на пороге языков и миров. То ли нам просто повезло и мы были единственными посетителями, но в музее была какая-то особенная атмосфера. Редко в музеях чувствуется живое присутствие писателя.

 

Я размечтался, стоя у порога кабинета Чехова и рассматривая лица на открытках под стеклом — Бунин, Станиславский, Горький. В этот момент нас с Мирой настигла сотрудница музея, бывшая школьная учительница, со вкусом одетая пожилая дама. «Здесь, девочка, все как было, — сказала она, — все сохранилось». Она рассказала негромким голосом, что во время оккупации дачу занимал немецкий майор, который потом был убит под Севастополем. «Оставляя дачу он написал на дверях ‘Занято. Майор такой-то'. И военная полиция ее уже не трогала», — объяснила смотрительница (передаю услышанное почти дословно и без комментариев). Она поинтересовалась, кто мы и откуда. Узнав, что мы с дочкой из Бостона и что я преподаю в университете, она почти шепотом пересказала версию, согласно музей Чехова был сохранен благодаря любимице Гитлера Ольге Чеховой (Olga Tschechowa; Olga von Knipper), знаменитой киноактрисе, приходившейся родной племянницей Ольге Книппер-Чеховой и бывшей в первым браке замужем за Михаилом Чеховым… Мы сослались на то, что опаздываем, извинились и выбежали из дачи в сад.

 8. Ялта-Симферополь

 В Симферополь нас вез улыбчивый бритоголовый господин. Он уже успел пожить в Израиле, вернулся, сейчас занимался строительным бизнесом и обдумывал планы на будущее. Я попросил его по пути остановиться на шоссе Дражинского. Еще в советское время там был установлен памятник евреям Ялты, расстрелянным в декабре 1941 года над так называемым Массандровским рвом. Вот только на советском памятнике не было не слова о расстрелянных евреях. Говорилось, в соответствии с риторикой тех лет, о «мирных жителях Ялты», а число жертв было занижено.

Уже в пост-советские годы чуть поодаль от обочины дороги над обрывом был установлен второй памятник с текстом на русском языке и на иврите.

 

9. Музей Сельвинского

В Симферополе мы остановились в самом центре, в гостинице Украина на ул. Александра Невского (ул. Розы Люксембург). В гостиничном ресторане каждый вечер играли свадьбы. Миру это очень занимало, как занимало ее и аляповато-барочное убранство фойе, и ключ с тяжелым медным брел(о)ком, который надо было оставлять на рецепции.

10 октября утром мы отправились на конференцию в Музей Ильи Сельвинского.

В этом особняке на углу Бондарного переулка и Одесской улицы в 1899 году родился поэт. Мне предстояло выступить с докладом о весне 1945 года и рассказать о переводе на русский моей книги «В ожидании Америки». Оксана Некрасова, внучка Сельвинского, рассказывала о своей матери, Цецилии Воскресенской, много лет проработавшей в училище циркового искусства преподавателем актерского мастерства. Я вспомнил, как мой отец, который был знаком с Сельвинским, в детстве водил меня в цирковое училище на студенческий спектакль, поставленный Ц. Воскресенской. После этого я был одержим идей «пойти учиться на клоуна». По пути из музея в гостиницу мы с Мирой зашли в кассу симферопольского государственного цирка и купили билеты на спектакль.

10. Госцирк

Перед зданием цирка нам открылось нечто из советского детства. Выяснилось, что билеты «распределялись через роно», и детей сопровождали в цирк учителя — вернее, учительницы. Они шпыняли детей и шикали на них, и Мира такого не видела никогда. В зале цирка было еще хуже. Училки со злыми лицами бегали взад-вперед и вверх-вниз по рядам и ступенькам и кричали на веселившихся детей, грозили им какими-то списками, употребляли в адрес восьми-десятилетних детей такие слова и выражения: «молчать!», «щас вылетишь у меня» и т.д. Мира ловила эти фразы и недоумевала. Этого всего я никак не могу объяснить своему ребенку, не произнося при этом страшных и патетических слов о «той стране». А страшных и патетических слов о «той стране» я своим детям говорить не люблю… Цирковое представление было в целом удачное, особенно акробаты-гимнасты и дрессированные дикобразы.

Окончание читать здесь

Фотографии автора

 О приключениях в Австрии и Италии летом 1987 года читайте в книге В ОЖИДАНИИ АМЕРИКИ 

Copyright © 2013 by Maxim D. Shrayer. All rights reserved.