Все записи
18:24  /  13.01.14

18459просмотров

Ахлабустин, или русские в Пунта-Кане

+T -
Поделиться:

 

От автора. Мне редко приходится сочинять на злобу дня. Но так сложились обстоятельства, что отдыхая на этой неделе в Доминиканской Республике, я оказался свидетелем и участников разговоров, в которых отразились, как в кривом тропическом зеркале, острейшие вопросы, о которых спорят россияне, от которых трещат по швам социальные сети и разрываются СМИ. В этом рассказике, сочиненном по-английски и на скорую руку переведенном на русский, увиденное и услышанное мною только что на отдыхе соединилось с накопившимся и наболевшим. События и герои вымышлены. 

                                                                                                            М. Д. Ш.

 фото предоставлено автором

Максим Д. Шраер

Ахлабустин, или русские в Пунта-Кане

рассказ

Выцарапав семью из лапищ бурана, прилетев в Пунта-Кану последним рейсом перед закрытием бостонского аэропорта на целые сутки, Джейк Глаз, горбоносый сорокасемилетний американец, желал только покоя и праздности. Но Джейк Глаз как не умел бездельничать в бытность свою Яшей Глазманом в Москве, так и не научился этому искусству за тридцать с лишним лет жизни в Америке.

Ему всегда было необходимо какое-нибудь параллельное занятие – наблюдение, сбор данных, мнемонические упражнения. И вот в первые два дня после прибытия в «инклюзивный» отель Джейк затеял игру в перерывах между купанием, обильными трапезами, болтовней о всякой накопившейся всячине (с женой), возведением замков на песке (с дочками) и перебрасыванием овального мяча (с сыном у кромки воды). Играл он сам с собой, как некогда Крокодил Гена в шахматы. Суть игры заключалась в угадывании россиян среди сотен отдыхающих – пляжниц и пляжников, фланеров и фланерш под сенью кокосовых пальм, обжор в ресторанах, выпивох за стойкой бара... И вот, странная штука, Джейк все время сам у себя выигрывал. Или сам себе проигрывал, в зависимости от точки зрения. Он безошибочно угадывал россиян в неулыбчивых людях с набыченными, озабоченными лицами. «Неужели я такой хороший физиономист? — – думал Джейк. — – Или такой знаток их привычек и повадок? Даже после стольких лет жизни вне России?»

Видно, права была бывшая киевлянка Рая, хозяйка химчистки в ближнем предместье Бостона. Джейк вот уже лет пятнадцать носил к ней вещи в чистку и в починку. Еще осенью, когда разговор зашел о предстоящем отдыхе, Рая его предупредила, что теперь в Пунта Кане теперь сплошные «русские». Под «русскими» она подразумевала туристов из России, а не иммигрантов. Тех, кто когда-то отчалил из бывшего СССР на волне еврейской эмиграции, Джейк почти всегда распознавал с первого взгляда, но они его не интересовали. Впрочем, в этом отеле русских американцев и канадцев почему-то почти не было. Перспектива общения на доминиканском курорте с такими же, как он сам, евреями из бывшей советской империи, ставшими за двадцать-тридцать лет почти американцами или почти канадцами, почему-то не прельщала Джейка. А вот с приезжими из России поболтать было любопытно, тем более что в России Джейк бывал нечасто.

Несколько раз Джейк заговаривал с опознанными россиянами, но неудачно. В первый день, в ресторане во время ланча, он спросил у коренастого бритоголового мужика в узких плавках, какие в Америке носят пловцы-спортсмены и геи:

– А вы тут давно?

– Неделю уже, – ответил россиянин, зачерпнув наваристого супа.

– А когда обратно? – поинтересовался Джейк.

– Через неделю. А что?

– Везучие вы, – сказал Джейк без всякой издевки. И с ходу получил в ответ:

– Это ж не у вас в Америке.

Потом был компьютерщик лет шестидесяти с седым бобриком, который спросил у Джейка с прокурорской суровостью:

– А у вас дети по-русски говорят?

И так было несколько раз за первые два дня отдыха. Даже исключения самым банальным образом подтверждали правило. Сердобольная женщина лет пятидесяти пяти, врач-гинеколог из Боткинской больницы, сказала Джейку, кивнув головой в сторону его жены, плескавшейся с дочками в бассейне:

– У вашей жены усталый вид. Наверное, работает, а дома еще вас и деточек обслуживать надо.

– У нас няня и домработница, – ответил Джейк, почему-то ощутив на языке горчинку московского детства с привкусом вины.

Джейка тянуло к приезжим из России, он заводил разговоры с соседями по лежакам на пляже или же у палатки, где меняли полотенца, но все время наталкивался на стену недружелюбия – или, по крайней мере, на волнорез отчуждения. Когда ему, наконец, осточертели эти попытки, он достал из рюкзачка детский блокнотик и набор фломастеров и составил (очень стараясь избегать обобщений и стереотипов) реестрик отличительных черт россиян, отдыхавших на этом доминиканском курорте. Реестрик получился абсурдный, но Джейк почему-то остался им доволен. Уже вечером, когда сын уснул в смежной комнате, а дочки – на раскладном диване в их номере, Джейк громким шепотом зачитал жене выдержки:

– Представь себе пузатых небритых мужчин в футболках с нелепыми надписями вроде «Nice Shoes Let's Fuck».

– Представила, – сказала его жена Лия.

– А теперь вообрази ярко и вульгарно накрашенных матерей в бикини, позволяющих детям всякие вредные гадости вроде сладкой газировки или картофеля-фри, но при этом разговаривающих с ними, как надзирательницы в лагере.

– Вообразила. Похоже на мою тетю Бранку, мамину младшую сестру.

Лия родилась в Америке, в семье беженцев из восточноевропейской страны, которой уже не было на карте.

– И вот еще. Какое-то общее презрение к труду обслуживающего персонала, и чем ниже должность, тем сильнее презрение. Смотрителей топчанов и уборщиков на пляже они подзывают вообще без слов, щелчком.

– Угу, – сказала Лия, которой явно надоело слушать эти наблюдения.

– А потом, знаешь, какая-то дикая уверенность в правильности собственных представлений обо всем на свете, вплоть до американской жизни.

– Ну и пусть. Они же не лезут к тебе с разговорами, – сказала Лия.

– Не лезут, – буркнул Джейк.

– Вот и ты на них не обращай внимания. И не заговаривай с ними.

– Ты права. Получается, что мы годами отдыхали на Арубе, где сплошные голландцы, а прилетели сюда, и тут сплошные русские.

– Ты преувеличиваешь, – флегматичным голосом сказала Джейку жена.

– Ну разве что самую малость. И были бы хоть были интеллигентные лица. А это все какие-то слободские физии. Словно их как нарочно отбирают, сажают в рейс Москва – Пунта Кана и десантируют сюда, на этот курорт.

– А как насчет тех американцев, которые целыми днями просиживают в баре и наливаются местным пивом? Или теток в розовых шортах, которые умудряюся среди всего этого кулинарного изобилия выбирать только гамбургеры и спагетти с липким соусом? Они тебя не раздражают своей провинциальностью? – парировала Лия.

– Да, но это другое. С русскими все как в дурном...

– …сне, где растут пальмы, плещется теплое море, а в ресторанах подают всякие вкусности. И детям здесь очень нравится. Не ворчи. Они же тебе не мешают, эти русские.

– Нет, не мешают, но на нервы действуют, – ответил Джейк.

– А ты не раздражайся, Джейки, – сказала Лия, выключила свет и откинула одеяло. – Только тихо, русский медведь, детей разбудишь.

Джейк проснулся с мыслью, что больше не будет угадывать россиян среди отдыхающих. А если ненароком угадает, то обойдет стороной. Так он и поступал целых три дня. Не заговаривал. Пересаживался. И даже с детьми на людях говорил по-английски. Дочки не возражали, а вот Солик, его тринадцатилетний сын, не выдерживал:

– Папа, ты чего?

– Да так, маскировка, – отвечал Джейк по-английски и заговорщически подмигивал сыну.

 

До возвращения в Бостон оставался только один день. В послеобеденный час Джейк стоял у кромки бассейна-лягушатника, наблюдая, как его дочки резвятся в воде. Вода в лягушатнике с одной стороны, как раз там, где стоял Джейк, доходила лишь до середины голени, а потом постепенно становилась глубже и глубже. Лия лежала чуть поодаль на топчане под тентом и читала последний номер «Нью-Йоркера». Старшая дочка, девятилетняя Ребекка, подныривала под младшую, пятилетнюю Рэйчел, и поднимала ее на плечах, после чего Рейчел с визгом прыгала в воду.

– Мы чудовища, мы страшные чудовища! – кричала Ребекка, выныривая из воды. – Папочка, иди с нами играть в чудовищ!

– Девчонки, давайте лучше в море купнемся, сейчас самая хорошая вода.

Дочки сделали вид, что не слышат отца. Джейк повернул голову в сторону моря и увидел белобрысого господинчика лет сорока пяти в черных шортах и черной футболке с треугольным вырезом, в котором был виден золотой крест, упершийся в безволосую грудь. Сложив жилистые руки с бугристыми мускулами, господинчик стоял в трех шагах от Джейка и рассматривал его – против солнца – сквозь белесые ресницы ледяных прищуренных глаз.

– Привет, друг, – произнес незнакомец, соорудив улыбочку на плоскодонном лице, скорее варяжском, чем татарском. – Как отдыхается?

– Нормально, – угрюмо отвечал Джейк.

– Ахлабустин, – сказал белобрысый, протянув руку в перстнях.

– Джейк Глаз, – ответил Джейк по-американски.

– Будем знакомы, – белобрысый приблизился к Джейку еще на шаг.

Он был худощав, хлыщеват; круглые очки семинариста чужеродно смотрелись на яйцеобразной голове с желтоватой щетинкой годовалого кабанчика. Голову общительного незнакомца венчала серая, вылинявшая от солнца шапочка без козырька. 

– Сами-то откуда будете? – спросил белобрысый.

– Из Бостона.

– А раньше?

– Из Москвы, – Джейк отвечал сухо.

– Уехали когда? – продолжал любопытствовать незнакомец по имени Ахлабустин.

– В восемьдесят седьмом.

– Ясно, я как раз школу закончил, – мечтательно произнес Ахлабустин.

– А я второй курс не закончил, – сказал Джейк, чувствуя сгусток раздражения где-то под ложечкой.

– Ты в Москве где жил-то? – спросил Ахлабустин.

– На Щукинской.

– У тебя что, отец военный? – спросил Ахлабустин, криво улыбаясь.

 – Да, генерал, вот в маршалы не произвели, мы взяли и уехали, – ответил Джейк.

Сначала в рыбьих глазах Ахлабустина проступила растерянность. Но потом он будто собрался с мыслями, настроил лицо на комедийный лад и по-скоморошьи захохотал:

– Ну, ты даешь, парень. Тебе надо комедии сочинять. Хочешь, устрою?

– Да нет, спасибо, – ответил Джейк уже без раздражения в голосе.

– Слушай, а ты кто по профессии? – спросил Ахлабустин.

– Адвокат по недвижимости. А вы… а ты кто?

– А я в инфобизнесе, как у вас говорят, – усмехнулся Ахлабустин.

Разговор повис в воздухе. Теплый бриз доносил с пляжа осколки латиноамериканской музыки, трепал пальмовые ветви и разноцветные флажки, раздувал подолы и пляжные накидки. Джейк помахал дочкам, улыбнулся и показал жестом разверстой правой руки, что им осталось резвиться еще пять минут, а потом надо будет выходить из воды.

– Хорошая у тебя семья, Яша, – сказал Ахлабустин. – Девочки, жена. Я вас еще вчера в ресторане приметил. А парню твоему сколько лет?

– Тринадцать скоро.

– А моему Димке уже исполнилось. А дочкам шесть и десять. Вон они, видишь, на той стороне бассейна с женой. Вот сейчас поднялись, в номер идут, наверное.

Ахлабустин немного по-женски, одними пальцами левой руки, помахал статной женщине в длинном сарафане и девочкам в однотонных купальниках.

– Настя моя, вон в косынке голубой.

– Вижу, – ответил Джейк.

– А пацан-то твой где сейчас? – спросил Ахлабустин.

– В волейбол на пляже играет.

– А мой с маской и трубкой ныряет.

Джейку показалось, что впервые за эти доминиканские каникулы стена отчуждения между ним и приезжими россиянами вдруг раздвинулась.

– Слушай, а жену твою как зовут? – спросил Ахлабустин.

– Лия.

– Имя хорошее, старозаветное. Вот не поверишь, она как две капли воды похожа на мою одноклассницу, Олю Френкель. Она в Израиль потом уехала. Жалко.

Джейк насторожился.

– Жалко? – переспросил он.

– А жена у тебя работает? – спросил Ахлабустин, будто не заметив вопроса.

– Работает. Математику преподает.

– А моя нет. Деток растит, – осклабился Ахлабустин.

В это время к кромке лягушатника подошла жена Джейка, держа в руках синие гостиничные полотенца. Джейк позвал дочек, закутал младшую в полотенце. Ахлабустин стоял рядом, наблюдая за ними. Джейк хотел было познакомить Лию со своим собеседником, но что-то его удерживало.

– Тебя как зовут, красавица? – спросил Ахлабустин у старшей дочки Джейка, которая сама вытерлась и завязала тюрбан на голове.

– Ребекка. Привет, – ответила девочка по-русски с сильным акцентом и прижалась к Джейку, который поцеловал ее в нос и в обе щеки.

– Джейки, мы пошли в комнату, – сказала Лия по-английски. – Зайди, пожалуйста, за Соломоном на пляж. Только не задерживайтесь, прошу вас. Еще надо всем принять душ, переодеться. Мы вам оставили на топчане два полотенца.

Жена собрала огненно-рыжие волосы в пучок, вежливо кивнула Ахлабустину и увела девочек по дорожке в направлении корпуса.

– Она у тебя это… из местных? – спросил Ахлабустин.

– Да, в Бостоне родилась. Родители иммигранты.

– Все-таки тянет к своим, – многозначительно произнес Ахлабустин, почесав щетинку под серой шапочкой. – Слушай, вот ты адвокат, юрист, я тебе скажу без обиняков. У вас в Америке скоро полный пиздец наступит. Распад нравов.

– Это ты о чем?

– О семейных ценностях. Это ж была религиозная страна, под Б-гом ходила, а теперь у вас в половине штатов однополые браки разрешены. Мужики на мужиках женятся; бабы на бабах. Содом и Гоморра, вот я о чем.

«Только не заводись, это не твои проблемы», – сказал Джейк самому себе. Но какой-то другой Джейк, Джейк по имени Яша, уже на мог остановиться:

– Ну, не в половине штатов пока еще. Но к тому идет.

– Ты только не говори мне, что поддерживаешь однополые браки, – брезгливо произнес Ахлабустин.

– Я не поддерживаю и не порицаю. Они имеют на это право. По конституции. Вот и все, – отрезал Джейк.

– Да ладно тебе, по конституции, по проституции… Ну, не верю я, что ты это в душе поддерживаешь, не верю.

– Это твое личное дело. Слушай, мне пора, – Джейк повернулся в сторону пляжа.

– Да подожди ты! – Ахлабустин ребром правой ладони ударил по открытой левой. – Дай договорить.

Джейк остановился, пошарил в кармане шортов – не выронил ли ключ от номера.

– Вы-то, евреи, – семейные люди, патриархальные, вам-то зачем эти жопошники?! – сказал Ахлабустин каким-то новым, утробным голосом. – Не понимаю я, что вы их все время защищаете! Своих, что ли, у вас забот не хватает?

– Просто они – это мы, а мы – это они, – ответил Джейк, стараясь говорить ровным голосом.

– А мы вот – не они. У меня тоже пацан, как у тебя, и я не хочу, чтобы мой Димка привел домой невесту по имени Вася, или чтобы дочки привели домой женихов по имени Василиса. А ведь им теперь чуть ли не в школе об этом рассказывают, разъясняют мерзость эту!

– Это, Ахлабустин, не мерзость, это жизнь. Ты просто к ней не готов, вот и все.

– Ясное дело, не готов, — рявкнул Ахлабустин Джейку прямо в лицо. – А ты готов? Вот ты бы хотел, чтобы твой Соломон в жопу трахался с каким-нибудь проколотым транзистором?

Джейк промолчал, потупившись в кромку лягушатника, выложенную плоскими, обкатанными морем белыми камнями. Потом поднял голову и посмотрел Ахлабустину прямо в глаза, уже готовый принять вызов, но все еще сдерживающий гнев.

– Нет, друг сердечный, вы там, в своей Америке, живите как хотите, а вот у нас в России это дело скоро опять запретят, – продолжал Ахлабустин. – Увидишь. Уже волна народного негодования поднимается, вот ты помяни мое слово. Не по-русски это...

– Не по-русски? – перебил Джейк. – А Чайковский? Тебе еще назвать не по-русски?

– Да ладно, не лезь в бутылку. Я сам знаю: «Лебединое озеро», «Форель разбивает лед». Это, так сказать, ошибки молодости. А вообще наша культура чистая, без этих нарывов.

– Слушай, Ахлабустин, – сказал Джейк, – я тебе я очень советую открыть глаза. А то жизнь тебя оставит за кормой и собственные дети с тобой перестанут разговаривать. Понял? Ну, будь здоров!

Джейк дошел до топчанов, где раньше загорали жена и дочки, перебросил через плечо два полотенца и двинулся, было, к пляжу, чтобы оторвать сына от волейбольной площадки. Но тут он вспомнил, что оставил у кромки бассейна пляжную сумку с маской и трубкой, айпадом и кремом от солнца, и вернулся.

– А я уж хотел сумку твою на рецепцию отнести, – сказал Ахлабустин.

– Спасибо. Незачем, – процедил Джейк, – тут никто не возьмет.

– Это тебе кажется, что не возьмет. А вот вчера вечером одна семья из Питера оставила на пляже сумку и полотенца, всего-то на десять минут. Так откуда ни возьмись набежало стадо черных. Ни сумки, ни полотенец.

– Черные тебе тоже мешают? – спросил Яша, чувствуя подступающее к горлу клокочущее бешенство.

– Так ведь это не люди, дикари. Ты, брат, не строй целку, они ведь и тебе тоже мешают, и пидорасы, и негритосы. Это ты просто у себя в Америке научился терпимость изображать.

– Ну и сука же ты – не выдержал Яша. — – Это не геям, а таким, как ты, Ахлабустин, надо запретить заводить семью и детей рожать! – Яша услышал чьи-то шаги за спиной, но был уже не в силах замолчать. – Ты же не любишь своих детей. Ты ненавидишь в них заранее все то, чем они, может быть, стали уже с рождения, а может еще станут, только чтобы не быть таким, как ты, уебищем! – кричал Яша в лицо Ахлабустину.

Ахлабустин побледнел, скулы его заострились, рот сжался, обнажая только ранки мелких зубов.

– Ты чего орешь, америкос, в морду захотел?! Я тебе говорю, как есть. Но тебе, я вижу, этого не понять, для этого надо быть русским, православным человеком.

Ахлабустин поправил очки, сползшие на кончик его острого носа.

– Русским, говоришь… – Яша бросил на землю полотенца и отступил на шаг от кромки лягушатника. – Я сам на четверть русский. У меня дед был Сергей Кузьмич Бондарин. Из-под Брянска. Он хромой был, не попал под призыв. Так он бабку мою, Рахиль Марковну, десятиклассницу, спас от расстрела и полгода на чердаке прятал, а потом партизанил с ней вместе. А после войны женился на ней, двоих детей родил, маму мою и брата ее. Слышишь, сука?

Ахлабустин смотрел на Яшу Глаза с недоумением, как на юродивого.

– Дед мой в Америке до конца своих дней в церковь ходил, за Россию молился. Он девяносто лет прожил. И ни разу слова плохого не сказал ни про голубых, ни про черных, ни про кого. Он сердцем все понял, сердцем. Вот он был русский.

Яша выпалил все это на одном дыхании и замолчал, не отводя взгляда от лица Ахлабустина.

– Да врешь ты все про деда и про Брянск тоже врешь, – сказал Ахлабустин мерзкой скороговоркой. – Он у тебя, наверное, полицаем был, а потом скрыл все и еще орден получил. Рахиль Марковна… Скажи еще – Сара Абрамовна.

Ахлабустин повернулся к отдыхающим, собравшимся вокруг, и покрутил пальцем у виска.

– Нет, Ахлабустин, – медленно выдавил Яша Глаз, – это ты полицай. Ты фашист. Это такие, как ты, своих выдавали и Гитлеру молебны служили.

Ахлабустин вдруг весь преобразился, будто готовясь к прыжку. Его раскрасневшееся лицо приняло свирепое выражение.

– Глаз, так можно и в глаз получить! – рявкнул Ахлыбыстин, – Тут тебе не Аме...

Яша ударил его справа в нос. Ахлабустин, как соломенная кукла, полетел в лягушатник и упал на мелководье. Яша прыгнул в воду, вскочил Ахлабустину на грудь и врезал ему наотмашь слева, а потом справа в скулу. Алая кровь сочилась из носа Ахлабустина, смешивалаясь с бледно-голубой водой. Яша левой рукой стянул ворот его футболки и поднял голову Ахлабустина над водой. Ахлабустин хрипел, но даже не пытался высвободиться. Ритмично вбивая правый кулак в его расквашенное лицо, Яша говорил, обращаясь то к своему врагу, то к перистым облакам, плывущим над головой:

 – Гадина, ты ведь не можешь без того, чтобы кого-нибудь не преследовать. Тебе ведь надо кого-то ненавидеть. Не еврей, так голубой, не голубой, так черный. Ты ведь не человек, а мразь, понял? Вот дед мой был русский, запомни! А ты мразь, гнида...

Яша увидел в зрачках Ахлабустина черные пальмы и белые колониальные шлемы набежавших со всех сторон парней из секьюрити. Когда они оторвали его от ставшего кровавым месивом лица Ахлабустина, когда Яша услышал, как распластанный Ахлабустин пролепетал черно-белым парням: – Итс окэй, окэй, ай фолл даун, эксидент..., – он вспомнил холодную раздевалку, урок физкультуры в шестом классе, брызгающую слюну Саньки Проханова вперемежку со словами: «Яшка-жид, Яшка-жид, по веревочке бежит», – и свой детский кулак, разбивающий нос Проханова вдребезги, до крови, до победы над всеми обидчиками, – и уже перестав вырываться из рук секьюрити, Джейк Глаз взглянул в сторону карибской лазури и впервые за эту доминиканскую неделю ощутил блаженство.

2014

Перевел с английского автор

 

Оригинал опубликован в Tablet Magazine

 Copyright © 2014 by  Maxim D. Shrayer. All rights reserved worldwide.

 

Комментировать Всего 5 комментариев

Спасибо большое, Иосиф. Очень Вам признателен.

Очень легко мне идентифицироваться с Вашим героем. И чувства человека, который дал в морду один или два раза в жизни, описаны очень точно. Спасибо.

Не оторваться. Спасибо, Максим

Николай, спасибо Вам большое. Обнимаю.