Все записи
07:44  /  30.03.17

19154просмотра

Проклятое и забытое. Антирелигиозное кино хрущевской оттепели

+T -
Поделиться:

Правление Хрущева для многих оказалось временем, когда они или вдохнули свободы, или выдохнули: «Свобода!» — и вышли из мест заключения. Это был период больших надежд и ожиданий, после которого все откатилось назад, как слишком разогнавшийся паровоз; отречемся от «Нового мира», отряхнем его прах с наших ног. Оставалось только вспоминать и удивляться. Хрущевская оттепель издалека стала казаться более прекрасной, чем она была, в том числе и благодаря кино, в котором воздух был наполнен обещанием счастья, награды находили героев, девушки были хороши, улицы были умыты дождем, деревья были большими, небо было чистым; светились юные сестры Вертинские, юный Михалков с песней поднимался по эскалатору, юный Табаков бегал с шашкой по квартире, громя мещанство, конформизм и лицемерие. Оттепельная реальность, ретировавшаяся перед мифом, была куда суровее: при Никите Сергеевиче некоторые слои населения откровенно, как сказали бы сейчас, дискриминировались, а советское искусство выполняло госзаказ, участвуя в дискриминации. Хрущев сделал много странного; в частности, он развернул антирелигиозную кампанию (в порядке возвращения к ленинским заветам), обострение которой пришлось на начало шестидесятых годов. 

Кино, важнейшее из искусств (согласно тем же заветам), чрезвычайно способствовало унижению и дискредитации церковников и верующих; теперь эти фильмы далеко на задворках сознания.

«Иванна»

Самый сокрушительный удар был нанесен по католической церкви, когда в конце пятьдесят девятого года студия Довженко выпустила фильм «Иванна» (до этого католики были мимопроходящими или посторонними, как в помпезной экранизации «Овода» с Олегом Стриженовым, где они решали свои заграничные проблемы). «Иванна» стала одним из хитов сезона. Фильм имел большой успех у публики, в шестидесятом взял один из призов на Всесоюзном кинофестивале. Когда он докатился до Польши, католическое духовенство возмутилось и запретило своей пастве приближаться к «Иванне»; затем слух о страшном кино дошел до тогдашнего римского папы, и папа фильм проклял. Придется рассказывать подробно, чтобы был ясен масштаб этого трагического киноказуса.

Действие происходит в украинской Галиции. В сороковом году Иванна, молодая верующая девушка, дочь католического священника Теодозия Ставничего, успешно сдает экзамены в Львовский университет, однако ее фамилии почему-то не оказывается в списке поступивших. Секретарь приемной комиссии объясняет Иванне, что ее социальное происхождение исключает возможность высшего образования; а если она будет жаловаться, жалоба будет воспринята как недовольство советской властью, и тогда ей вместе с отцом прямая дорога в Сибирь в неудобном вагоне. Секретарь тут же предлагает выход: написать письмо в газету с отречением от Бога и отца. Иванна оскорблена. И с этого момента она действительно чувствует недовольство советской властью. Как на грех, в их особнячок вселяется парочка красных командиров — в самый разгар застолья по случаю обручения Иванны с богословом Романом. Недовольство советской властью усиливается; Иванна, недолго думая, делится им с красными командирами и плачет. Командиры в недоумении. Один из них доискивается до причин недовольства, очень удивляется тому, что с девушкой поступили так нетипично и нетактично (ведь у нас сын за отца не отвечает), идет к ректору университета и выясняет, что запрет на обучение был личной инициативой секретаря приемной комиссии, который оказывается весьма скользким типом. Радостная весть о том, что она может спокойно учиться, невзирая на социальное происхождение и веру в Бога, до Иванны не доходит: письмо из университета сжигает ее жених-богослов, на глазах у изумленных икон. Он объявляет невесте, что красный командир написал на нее донос в НКВД и уже готов ордер на арест. Иванну прячут в женском монастыре. 

Приходят немцы, которых с плохо нескрываемым нетерпением ожидали все представители духовенства. «Мать-игуменья, на площади уже наши!» — и мать-игуменья выходит с хлебом-солью, приветствует зондеркоманду, приглашает их поселиться в монастыре (все в том же, женском) и сдает им раненого красного командира, опрометчиво свалившегося с монастырской стены. С матерью-игуменьей и монахинями Иванна посещает лагерь для военнопленных, раздает листовки, призывает советских солдат влиться в ряды украинского воинства, побратавшегося с воинством немецким, и идти на Москву. Но советские солдаты не хотят быть иудами. Иванна видит за решеткой того красного командира, который будто бы написал на нее донос в НКВД, и из христианского милосердия прощает его; вскоре она встречает секретаря приемной комиссии — он работает на немцев — и узнаёт, что вся история с непоступлением в университет была комедией и случилась по личной просьбе ее жениха Романа. Который также работает на немцев. Советская власть против Иванны ничего не имела, но советской власти больше нет, а все католическое сообщество принимает оккупантов как дорогих гостей.

У Иванны, кроме родного отца, есть и крестный — сам митрополит Шептицкий, предстоятель Украинской греко-католической церкви, почтенный седой старец. В минуты сомнений и волнений она обращается к нему за духовной поддержкой и мудрым словом. Митрополит утешал ее, когда Иванне отказали в высшем образовании, сетовал с великой печалью на советское безбожие и бездушие, и благословил брак с Романом, одобрив выбор. Иванна, насмотревшись на концлагерную жизнь, обратилась к Шептицкому, чтобы он устроил пленным облегчение; старец начал объяснять ей, что все это мирская суета. В элегический момент к митрополиту вошел неприятный толстый фашист: мол, привет, дружище, я соскучился. Иванна поняла, насколько все плохо, и глаза ее наполнились слезами. Эти полные слез глаза потом являлись митрополиту в его старческих кошмарных полуснах, и он разговаривал с призраком крестницы: «Не смотри, не смотри глазами, ослепленными сочувствием к большевикам»; я большевиков ненавижу, пусть горят в аду и все такое прочее.

Иванна связывается с украинским подпольем, идет на базар, у всех на глазах покупает мелкооптовую партию ножниц для резки кровельного железа, расплатившись подарком митрополита — толстым золотым кольцом. Болтавшийся на базаре заинтересованный полицай легко соображает, что сбежавшие пленные перекусили колючую проволоку именно этими ножницами (для наглядности ножницы валяются рядом). За Иванной приходят, но она успевает сбежать из монастыря и прячется у подпольщиков. Фашисты просят митрополита поспособствовать поимке крестницы; митрополит устраивает заседание консистории, на котором допрашивают отца Иванны («церемониал, оставшийся со времен испанской инквизиции»). Отец Иванны, будучи священником, беспрекословно подчиняется начальству, говорит правду и только правду, но местонахождение дочери ему неизвестно. По наущению митрополита — Иванну будто бы необходимо срочно спасать от дурного влияния — отец пишет ей письмо (которое почему-то доходит, хотя он только что не знал адреса), прося о встрече: он якобы стал так слаб глазами, что боится ее больше не увидеть. Из дочерней чувствительности Иванна бросается к отцу; они успевают только помахать друг другу, как Иванну скручивают притаившиеся в засаде фашисты. Жених Роман нежно участвует в допросе. Иванну подвергают физическим пыткам за кадром и моральным в кадре: по случаю дня рождения фюрера на ее глазах расстреливают столько человек, сколько фюреру стукнуло лет. Митрополит Шептицкий просит отменить казнь, чтобы убийство его крестницы не бросило тень на репутацию церкви; тем не менее Иванну вешают. Перед смертью она отрекается от веры, сорвав с груди крест. На похоронах Шептицкого (и в кино, и в действительности он скончался в сорок четвертом году) отец Иванны говорит, что хоронят убийцу; с этого обвинения фильм и начинается. И весь смысл фильма был в том, чтобы обвинить в смерти прекрасной мужественной киногероини реально существовавшего Шептицкого.

Митрополит Андрей Шептицкий, фигура из тех, что принято называть неоднозначными, не был случайно подвернувшейся мишенью. Цель была выбрана очень грамотно. Он был украинским националистом (даже польско-украинским, что причиняло ему страдания: украинцы и поляки не хотели любить друг друга), сотрудничал с немцами самым недвусмысленным образом, отправлял Гитлеру приветственные телеграммы, подписывал отвратительные документы. Все это неопровержимо. Он содействовал созданию позорной дивизии «Галичина», которая входила в СС. Доказательства его активного коллаборационизма можно перечислять долго, и в фильм они не все поместились; почти каждый немецкий шаг по украинской земле сопровождался публичным одобрением «его эксцеленции». Кое-что даже выглядело глумлением: когда молодежь угоняли в Германию, он напутствовал ее в том смысле, что это, мол, ничего, прокатитесь, повидаете мир, расширите кругозор. Понятно, что принять советскую власть он никак не мог — хотя бы из-за расстрелянных родственников — и предпочел Сталину Гитлера. Нельзя сказать, что под впечатлением от страны советов митрополит был в слепом восторге от фашизма. Он позволил себе написать письмо Гиммлеру и изложить претензии. Папе XII он писал о немцах как о «банде безумцев или бешеных волков». В фильме «Иванна» где-то очень далеко за кадром осталось и то, что у митрополита было собственное движение сопротивления. Он прятал раввинов и их семьи, в том числе и в своем доме, укрывал в монастырях еврейских детей, выписывал им свидетельства о крещении (не крестя, если что), переправлял евреев в Венгрию, где было гораздо спокойнее. Сталин за скорой смертью митрополита не успел взвесить никаких его поступков и позволил похоронить с подобающими почестями. Зато брат Шептицкого, архимандрит Климентий, скрывавший евреев в своем монастырском подполье, после войны был арестован и через несколько лет умер во Владимирской тюрьме. Хорошо, что Шептицкий этого не застал, как и того, что греко-католическая церковь в Украине была решением советской власти ликвидирована (довольно поспешно, уже в сорок шестом году).

Отступление о литературе. Детскому писателю Владимиру Беляеву, автору сценария «Иванны», так понравилось собственное произведение, что через несколько лет он переработал сценарий в повесть под названием «Кто тебя предал?» (ее выпустило издательство «Детская литература»; бедные дети, которым выпало заинтересоваться монахиней на обложке). Всю дорогу повествование выдавало себя за целиком основанное на фактах и документах, подлинность перемежалась с фантастикой; например, Теодозий Ставничий, отец придуманной Иванны, дал автору почитать свой дневник. Обходить в книге еврейско-католический вопрос было уже не вполне прилично. Поэтому все евреи, спасенные Шептицким, превратились у Беляева в двух раввинов. О них митрополит в приступе малообъяснимой откровенности рассказывает самому Канарису (странно, что не Гитлеру, чтоб уж наверняка): «На своем чердаке я укрываю именитых, достойных евреев города: главного львовского раввина Курта Левина и раввина Давида Кагане. Да, да! Прячу с полным сознанием ответственности за свое деяние и прошу немецкие власти не мешать мне поступать так, как я считаю нужным. Учтите, при малейшем изменении политической ситуации они — мои евреи — охотно подтвердят, что я, митрополит Андрей, был добр и к инаковерцам. Они расскажут тысячам, как мои каноники поили и кормили их в тот момент, когда вы, немцы, уничтожали сотни тысяч евреев. Все это, суммум суммарум, укрепит еще больше авторитет церкви, веры в ее справедливость и благородство в глазах населения и мировой общественности». Беляев перепутал: Курт Левин не был главным львовским раввином. Львовским раввином был Иезекииль Левин; он погиб, оставшись со своей общиной и отказавшись от помощи Шептицкого. Митрополит прятал у себя в доме его сыновей-подростков, Курта и Натана, затем переправил их в монастырь. Упомянутый Давид Кагане (Кахане) раввином был, и церковь укрывала не только его, но и его жену и дочь.

В более позднем сочинении, в конце семидесятых, Беляев разобрался, кто есть кто, отделил отца от сына (и святого духа) и написал, что митрополит спрятал Курта, сына раввина Левина, в память о том, что раввин Левин в двадцать четвертом году в синагоге осудил львовского комсомольца, застрелившего провокатора, который сдавал полиции польских коммунистов. Беляев развил и версию митрополитской дальновидности, открыв читателю Америку: «Шептицкий хотел застраховать себя на случай изменения политической ситуации. Ему было ведомо в годы войны, какой процент сенаторов еврейской национальности заседает в конгрессе Соединенных Штатов Америки и сколько среди них сионистов». Курт Левин скончался в Нью-Йорке возрасте восьмидесяти девяти лет. Давид Кахане умер в Иерусалиме, когда ему было девяносто пять. Оба они были людьми не последними, оба написали воспоминания и оба считали Шептицкого праведником. План хитроумного митрополита, разгаданный писателем Беляевым, осуществился: он коварно спас двух будущих долгожителей и авторитетов. Осталось невыясненным, зачем он возился с остальными евреями.

Католиков фильм «Иванна» оскорбил; неизвестно (лично мне), было ли проклятие папы Иоанна XXIII действительно проклятием или так было воспринято его резкое высказывание о кинополотне. Я насчет проклятия сомневаюсь: этому папе не была свойственна гневливость, он был очень миролюбив, лоялен к Советскому Союзу. Но многие верующие убеждены, что разразилась именно анафема, тем более что во многих католических странах фильм запретили. А некоторые события при известной впечатлительности можно трактовать как последствия анафемы. Инна Бурдученко, молодая актриса, дебютировавшая в роли Иванны, умерла в шестидесятом году, когда фильм победно шествовал по экранам СССР. Бурдученко была на третьем месяце беременности. И смерть ей досталась не из легких. Она снималась в своем втором фильме (по совпадению также антирелигиозной направленности) и сильно пострадала во время съемок пожара. Не обгорело только лицо. Усилия врачей, донорская кровь, пересадка кожи, участие Фурцевой оказались бесполезны. Через три года погиб муж Бурдученко. Случились неожиданные смерти в семьях других создателей фильма; они казались расплатой за «Иванну». Таким образом фильм стал явлением не только антирелигиозной, но и религиозной пропаганды.

С православными верующими и священнослужителями кино обошлось гуманнее. В том смысле, что не было эпических картин, изобличающих каких-нибудь конкретных, реальных православных деятелей; не было фильма о патриархе, замышлявшем недоброе против большевиков, или о митрополите, работавшем на ЦРУ. Но фильмов о православном мракобесии было очень много (чтобы хватило на всех советских православных, которых было куда больше, чем католиков). И даже когда разоблачение церкви не было основной задачей, какой-нибудь верующий персонаж непременно по ходу дела отворачивался от Бога. Как героиня фильма Лиозновой «Евдокия»; она горячо и усердно молилась об ушедшем на войну сыне, а когда сын погиб, решительно отказалась от панихидок, свечек, поминовений, потому что осознала: никакого Бога нет, «брехня это все».

«Исповедь»

Прицельно и старательно церковное лицемерие разоблачали в фильме «Исповедь». Главный герой, симпатичный и романтичный юноша Василь, живет в деревне и мечтает стать художником (у него талант рисовальщика). Мать Василя после похоронки на мужа нашла утешение в церкви, она очень набожна и болезненно чувствительна к любому кощунству. У Василя есть девушка, Оксана. Девушка, надо сказать, несколько странная. Сразу после разговора о воцерковленности несчастной матери Оксана просит Василя оказать ей одну маленькую услугу: нарисовать что-то вроде комиксов, высмеивающих церковь, священников и самого Господа, на радость деревенской молодежи. Василь, движимый любовью к девушке, выполняет заказ, заодно изобразив на карикатуре местного церковного авторитета, отца Фотия. Мать юного художника переживает это художество как трагедию. Ее и без того слабый организм не выдерживает удара и вот-вот прикажет долго жить. Отец Фотий помогает кадильными взмахами отправиться на небо грешной душе и диктует умирающей женщине предсмертное письмо, адресованное ему, отцу Фотию. Кстати, величественного Фотия широкими мазками играет Андрей Абрикосов, большой артист.

После смерти бедной женщины все действующие лица перемещаются из деревни в город. Оксана поступает в институт (кажется, физкультуры), Василь не поступает в художественное училище: не хватило одного балла. В расстроенных чувствах он попадает в дом отца Фотия, там знакомится с отцом Дмитрием Благовым, художником-реставратором. Отцы сочувствуют юноше, печалясь по поводу бездушия художественного училища и советского общества в целом; они признают несомненный талант, весело рассматривая злополучную карикатуру на Фотия, которую тот любовно сохранил на всякий случай. Реставратор предлагает Василю стать его помощником, и Василь погружается в церковную атмосферу. Одной из богоматерей он придает черты возлюбленной Оксаны (по-моему, он испортил икону). Перед Оксаной он стыдится своей работы и незаконной связи с церковью и потому умалчивает. Оксана чует неладное и ссорится с Василём, Фотий чует подходящий момент и открывает Василю глаза: из-за Оксаны умерла твоя матушка! — и дает Василю прочесть письмо матери, в котором сказано: вручаю сына твоим, Фотий, заботам, страшусь бесовку Оксану. Василь в смятении. Пользуясь смятением, хитрый Фотий призывает его «замолить грех в семинарском послушании». Сын Фотия Савва, полусумасшедший парнишка, переоблачает его в семинаристы с песней: «И ступает раб божий на стезю подчинения, всех желаний подавления». У Василя стремительно вырастают усы и красивая густая бородка. Случайно он встречает Оксану, которая приходит в тихий ужас от его семинарского прикида; приятели Оксаны потешаются над Василём.

Оксана обращается к секретарю райкома комсомола: Андрей, я люблю будущего попа; что мне делать? Секретарь райкома отвечает, что он таких презирает: как можно променять жизнь, нашу жизнь, на церковное фуфло? Однако бросать Василя не следует: «Ты комсомолка и не можешь оставить в беде любимого человека. Мы за него повоюем». Между тем семинария засосала Василя, как опасная трясина, хотя и оказалась она гибридом армии с пионерским лагерем: семинаристы покуривают, валяют дурака, устраивают мелкие разборки — никакой духовной жизни. Блаженный Савва мечтает о том, как прихожане будут целовать ему руки, и страдает от ночных кошмаров — ему снятся большие пауки, черные и полосатые. К тому же Савва постоянно поет и надеется, что сладкий голос обеспечит ему карьеру. Отец Фотий теряет часть своей величественности, когда вгрызается за обедом в толстую куриную ногу. (Есть два способа вызвать к персонажу отвращение: показать, как он выходит из сортира, подтягивая штаны, или показать, как он что-нибудь жрет; тут лучше всего подойдет жирное мясо.) Несмотря на все огорчения, менять церковную жизнь на светскую Василь отказывается, когда секретарь райкома Андрей предлагает ему койко-место в общежитии и прочие возможности. 

Озадаченный неудачей секретарь рассуждает о методах церковников, охотящихся за молодежью. Мы (нормальные невоцерковленные граждане при должностях) привыкли мыслить большими масштабами, серьезными планами, и потому не приглядываемся к отдельным людям; нам некогда выяснять, что там на душе у человека. Тут-то церковь его и ловит. Использует каждую нашу ошибку. Ведь ни один священник не прогонит пришедшего на исповедь, вы подумайте. Тема хитроумного индивидуального подхода к нуждающимся в помощи, растерянным, несчастным людям в антицерковных фильмах возникает регулярно, и с еще большей настойчивостью звучит в фильмах антисектантских.

Между тем молодой семинарист Василь решает дать любви второй шанс, является к Оксане, предлагает руку и сердце, и она немедленно соглашается. У работницы ЗАГСа округляются глаза, будто регистрировать брак явился сам черт, а не будущий поп; однако их вполне толерантно регистрируют и желают счастья. Молодожены долго катаются на трамвае, поскольку нет никакой возможности совместно поспать (ни в общежитии, ни в семинарии). Вследствие стресса от неслучившегося секса Василь начинает сомневаться в догматах веры, религиозная литература его только запутывает, а Фотий сердится, что Василь женился без церковного оглашения. Тут еще блаженный Савва пытается удавиться, после того как дураки-семинаристы устраивают ему «темную» (он всем осточертел своими фантазиями о целовании рук). В наказание за попытку самоубийства Фотий подвергает сына физической нагрузке; Савва бесконечно становится на колени, бьет поклон, становится на ноги, опять на колени, опять поклон, — в духе армейских отжиманий. Когда Василь застает их за этим делом, Савва откланялся уже более трехсот раз. Фотию этого показалось мало, и он отправил сына постригаться в монахи; бедняга полз через церковь, как подбитая собака, и после церемонии разразился психоневрологической истерикой. Он по-настоящему потерял остатки рассудка. Сии картины вкупе с затянувшимся ожиданием первой брачной ночи производят на Василя самое гнетущее впечатление, и он бежит к реставратору Благову. Реставратор Благов поддерживает его решение вернуться в общество нормальных людей.

Этот Благов на протяжении всего фильма разговаривал сам с собой вялым внутренним голосом. Когда-то и его, как Василя, затянул Фотий в церковную жизнь, лишив жизни настоящей. Он вынужден возиться с иконописными ликами, вместо того чтобы в свое удовольствие рисовать пейзажи. Когда реставратор внутренне выговорился, он наконец отринул Фотия вместе с церковью, насилу дотянув до конца фильма. В финале не на шутку рассерженный Фотий читает в газете статью под названием «Отказ от религии — единственно правильный путь», статья украшена фотографией автора, то бишь отказавшегося от религии Благова; Фотий сжимает крест на груди и кричит на сунувшихся к нему семинаристов. Реставратор на вольном воздухе радостно пишет сомнительного качества пейзаж с влюбленной парочкой, а влюбленной парочкой оказываются веселые Василь и Оксана, причем Василь уже сбрил бороду.

Единственный повод посмотреть этот фильм — то, что в роли Василя снялся юный Иван Бортник, которого там не сразу и узнаешь. Это был его дебют, и дебют получился забавный. Если кто-то не помнит, как выглядел Иван Бортник уже в расцвете сил, лет и актерских достижений, напоминаю самое очевидное и общеизвестное: роль бандита Промокашки из фильма «Место встречи изменить нельзя».

Газетная публикация с отречением от религии, профигурировавшая в «Исповеди», была в духе времени: за относительно короткий период бурной антирелигиозной пропаганды публично отреклись многие церковнослужители. С ними проводилась особая работа, и нестойких клириков, поддавшихся или на что-то польстившихся, оказалось больше сотни. Их душевные порывы широко освещались в советской прессе. Киношный персонаж Благов, написавший в киношную газету сочинение «Отказ от религии — единственно правильный путь», на самом деле присвоил себе чужое. Никто не заметил, а я вот заметила. Материал с таким заголовком (и подзаголовком «письмо в газету») был опубликован в «Правде», шестого декабря пятьдесят девятого года, и имел большой резонанс: от религии отказался протоиерей и профессор богословия Александр Осипов. Чрезвычайно странная, чем-то, похоже, травмированная, но ученая личность. «Как же я пришел к этому?» — спрашивал Осипов в той «Правде». И отвечал. «Кратко: через честное историко-критическое изучение Библии, через тщательное изучение истории религий, через наблюдение за развитием естественных наук, через изучение философии диалектического материализма и, наконец, через самую нашу советскую действительность, властно зовущую на свои единственно правильные пути». Всю оставшуюся жизнь Осипов отчаянно проповедовал атеизм. И не успокоился, даже когда упокоился: о том, что здесь похоронен именно атеист, написано на его могиле.

«Чудотворная»

Тяжелая, дремучая, мрачная и душная деревенская вера в православного Бога была продемонстрирована в фильме «Чудотворная». Дело было в селе Гумнищи, что страшно само по себе. Мальчишки лазали по церковным развалинам, бросая с опасной высоты кошку с привязанным к ней подобием парашюта. Кошка выжила, решили прыгать сами. За издевательство над животным Бог наказал: мальчик Родька нашел старую икону, которая сто лет назад в этих краях почиталась как чудотворная, а явилась она тогда пастушку Пантелеймону, который в свою очередь стал почитаться как Пантелеймон-праведник, чьи молитвы лились непосредственно Богу в уши. Старая Родькина бабка мгновенно определила, что ее внук Родька — современная вариация на тему Пантелеймона. В дом потянулись верующие деревенские отщепенцы, прося у Родьки молитв. Особенно усердствовали заведующий сельпо и его супруга, которая носила опасное бремя: врачи говорили, что у нее «нелюдская беременность». Заведующий сельпо даже заманил Родьку в это свое сельпо, совал ему конфеты, чтобы тот помолился, но Родька дал дёру. К сожалению, судьбы несчастной беременной женщины создатели фильма больше не касались. До сих пор неизвестно, разрешилась ли.

Несмотря на несомненную богоизбранность Родьки, бабка и мать лупцевали парнишку почем зря, требуя сменить красный пионерский галстук на православный нательный крестик. Мальчик вынужден был говорить «господи, прости» и креститься, чтобы его отпустили немного поучиться в школе. Заметившие крестик приятели над ним посмеялись. Одна только старая мудрая учительница поняла, что ребенку грозит опасность, но злая Родькина бабка послала ее куда подальше. Бабка была настолько злая, что она послала куда подальше даже священника, отца Дмитрия, который пытался уволочь чудотворную икону в свою церковь, сделав ее доступной для прихожан. В самих Гумнищах церковь присутствует только в виде развалин, с которых бросали кошку (тоже правдиво: церкви при Хрущеве закрывали или сносили). Пользуясь случаем, старая учительница заводит со священником беседу о бессмысленности веры в Бога. Отец Дмитрий признаёт, что он сам, может быть, верит в Христа с оговорками, но если его именем можно вызывать добрые чувства, то почему бы и нет. Это тоже повторяющийся мотив: киносвященники используют Христа как инструмент, что не всегда подразумевает непосредственно веру, и в откровенных разговорах они готовы это признать. 

Мальчик страдает и не знает, куда деваться от толпящихся старух и калек, желающих молитв и благословений. Икону он ненавидит (она и впрямь очень страшная; думаю, ненастоящая, на студии изобразили). Родька плачет: «На доску меня променяли!» Старую учительницу гонят прочь, безногий инвалид кидает в нее поленом: я неполноценный, мне все можно! — и тоже плачет. Старухи смекают: «Партейным дан указ — всех начисто от Бога отбивать». Учительница едет в район к районному начальству, чтобы помогли оградить мальчика от распоясавшихся православных.

У начальства обнаруживается председатель родного колхоза. И все тот же отец Дмитрий, с предложением неожиданным и заманчивым, от которого председатель колхоза приходит в восторг. Село Гумнищи остро нуждается в зернохранилище, строительство которого обойдется тысяч этак в девятьсот; служитель культа предлагает построить зернохранилище за счет церкви, из ее скудных средств, а взамен просит разрешения открыть церковь (видимо, отреставрировав развалины). В церковь поместят свеженайденную чудотворную икону, и будет всем православным счастье. Учительница негодует и выговаривает председателю, что он за зернохранилище готов пожертвовать душами людскими. А в колхозе-то уже нехорошо, из пионера святошу делают! Председатель спохватывается, одумывается, стыдится себя, отказывается от предложения, начальство одобряет отказ. Сдается мне, колхоз остался без зернохранилища. 

А Родька не дремлет. В ночи он слезает с печи, берет топор и расправляется с ненавистной иконой (в духе Достоевского). Уничтожает культурную ценность. Бабка свирепеет, ругается, избивает ребенка, затем начинает душить, выкрикивая: насмерть! насмерть! Подоспевшая мать вырывает Родьку из ее когтей и сама подвергается побоям. Ошалевший Родька с изменившимся лицом бежит к реке и кончает жизнь самоубийством. Односельчане вытаскивают его из воды, мать воет, председатель плачет, подоспевшая учительница умелыми действиями возвращает мальчонку к жизни. 

У всех грубо выполненных государственных кинозаказов, как у всякой пропаганды, есть нечто общее: заранее подпилены ножки у стульев, на которых сидят идеологические противники. И такое кино вызывает странный эффект: хочется все бросить и начать доказывать, что Бог есть (даже если думаешь, что его нет). Ровно так же, как при нынешних встречах с пропагандой религиозной хочется доказать, что Бога нет (даже если подозреваешь, что все-таки есть).

Продолжение следует.

Еще о советском кино: Любови и браки в фильмах периода застояСостаренная молодостьОб авторе песни «Я спросил у ясеня». Пара слов о писателе Беляеве из дневника писателя Нагибина: Беляев выпивал в доме старого друга, львовского профессора-филолога. Водки, как всегда, не хватило...

Новости наших партнеров