«Мой Коля собирается, кажется, приехать. Он пишет мне непонятные слова, и я хожу с письмом к знакомым и спрашиваю объяснение. Всякий раз как приходит письмо из Парижа, его прячут от меня и передают с великими предосторожностями. Затем бывает нервный припадок, холодные компрессы и общее недоумение. Это от страстности моего характера. Он так любит меня, что даже страшно».

Это из письма молодой Анны Ахматовой. Письмо в своём роде выдающееся. Подобное могла бы написать чеховская дамочка из рассказа «Загадочная натура»: «Жизнь моя так полна, так разнообразна, так пестра... Но главное — я несчастна! Я страдалица во вкусе Достоевского...» И невозможно не вспомнить «Демоническую женщину» Надежды Тэффи: «Кавалеру, провожающему её с бала и ведущему томную беседу об эстетической эротике с точки зрения эротического эстета, она вдруг говорит, вздрагивая всеми перьями на шляпе: «Едем в церковь, дорогой мой, едем в церковь, скорее, скорее, скорее. Я хочу молиться и рыдать, пока ещё не взошла заря».

Впрочем, эпистолярную Ахматову никто не пародировал. Но как поэту ей доставалось, особенно в начале большого пути. Злые смешливые люди называли Ахматову Лохматовой. Перенявших её манеру дразнили подахматовками (слово придумал Гумилёв), а некоторые собратья по перу не удержались от подтрунивания. Одну из самых удачных пародий сочинил в двадцатые годы критик Константин Мочульский:

Он пришёл ко мне утром в среду,//А всегда мы были враги.//Не забыть мне эту беседу,//В передней его шаги.//Я спросила: «Хотите чаю?»//Промолчав, он сказал: «Хочу».//Отчего, я сама не знаю,//По ночам я криком кричу.//Уходя, шепнул: «До свиданья».//Я стала ещё светлей.//А над садом неслось рыданье//Отлетающих журавлей.

Неоднократно проходились по её «Сероглазому королю». Начало положил Маяковский, спевший "Слава тебе, безысходная боль! Умер вчера сероглазый король" на мотив "Ехал на ярмарку ухарь-купец" (чего Ахматова ему не простила). Спустя годы тему закрыл Михаил Ардов, сын подруги Ахматовой: стишок "у попа была собака, он её убил" он завершил неожиданной эпитафией "а за окном шелестят тополя: нет на земле твоего кобеля". По-моему, это уже не переплюнуть. «Сероглазый король» в конце концов был Ахматовой забракован, она даже называла это стихотворение "смрадным".

Ахматова сочла удачной эпиграмму, которую приписывали Бунину:

Увы, но от любви Ахматовой//Ты всё ж откажешься с тоской://Как ни люби, как ни обхватывай,//Доска останется доской.

Сохранились, однако, свидетельства, что Бунина она ненавидела. Возможно, за стихотворение "Поэтесса". Этим стишком Бунин Ахматову (по её словам) уничтожил в девятнадцатом году — хотя вообще-то оно было написано раньше:

Большая муфта, бледная щека,//Прижатая к ней томно и любовно,//Углом колени, узкая рука...//Нервна, притворна и бескровна.////Все принца ждёт, которого всё нет,//Глядит с мольбою, горестно и смутно://«Пучков, прочтите новый триолет...»//Скучна, беспола и распутна.

Литературные предпочтения самой Ахматовой были несколько, как бы это сказать, салонными, дамскими (как ни странно). Интересно, что она очень не любила Льва Толстого (за то, что он убил Анну Каренину). И терпеть не могла Чехова; для неё всё это было слишком мелко, слишком заурядно. Уже в очень зрелые годы она говорила, что в прозе Чехова "не блещут мечи". Мечи не блещут! Это удивительно.

В пятидесятые она с тревогой взялась за набоковского "Пнина", уже зная, что в этом романе героиня-поэтесса ей подражает. Ахматова сочла книгу пасквилянтской, хотя подобное стихотворение вполне могло выйти из-под её собственного пера:

Я надела тёмное платье,//И монашенки я скромней;//Из слоновой кости распятье//Над холодной постелью моей.//Но огни небывалых оргий//Прожигают мое забытье,//И шепчу я имя Георгий —//Золотое имя твое!

Художница Ольга Делла-Вос-Кардовская в апреле пятнадцатого года записала в дневнике: «Во вторник вечером была у Ахматовой. Она встретила меня в халате с растрёпанной шевелюрой. Закуталась в платок и съёжилась на кушетке. Для неё это характерно. Она много говорила и про себя, конечно, и про других. <...> Я любовалась красивыми линиями и овалом лица Ахматовой и думала о том, как должно быть трудно людям, связанным с этим существом родственными узами. А она, лёжа на своем диване, не сводила глаз с зеркала, которое стоит перед диваном, и на себя смотрела влюблёнными глазами. А художникам она всё же доставляет радость любования — и за то спасибо!»

Годом раньше Кардовская написала этот прелестный портрет Ахматовой (ныне широко известный):

Дочь художницы заметила: «...всё же считаю, что Ахматова <...> передана не на этом портрете, а на портрете работы Альтмана». И сама Ольга Людвиговна была, в общем, того же мнения, хотя на картине Альтмана Ахматова казалась ей страшной: «Ахматова там какая-то зелёная, костлявая, на лице и фоне кубические плоскости, но за всем этим она похожа, похожа ужасно, как-то мерзко в каком-то отрицательном смысле…»

Портрет работы Натана Альтмана (известный не менее широко):

И ещё об одном портрете. Однажды Ахматова попросила Евгения Рейна привезти рисунок Тышлера (рисунок был, кстати, чужой собственностью); вооружившись ластиком и карандашом, она тут же стёрла лишнее — и провела правильную линию, доведя собственный образ до идеального. Впрочем, исправила только нос.

 

Великая была женщина. В каком-то смысле.