Наконец вышел последний, шестой том собрания сочинений Сигизмунда Кржижановского, уникального русского писателя, имя которого отсутствовало в литературе несколько десятилетий. Строго говоря, шестой том — это приложение к предыдущим пяти: здесь документы, письма, несколько стихотворных переводов, воспоминания друга, воспоминания жены, воспоминания любовницы (а как быть? и он был грешен), исследовательская работа В.Н.Топорова «Минус»-пространство Сигизмунда Кржижановского». Собрание сочинений выходило долго, между пятым и шестым томом тоже была тягостная задержка, которая, однако, обернулась удачей, поскольку за это время был обнаружен считавшийся потерянным рассказ Кржижановского «Невольный переулок», написанный в тридцать третьем году (и, возможно, доработанный автором позже), который в результате вошел в последний том первым номером. Обретение утраченного произошло самым неожиданным образом: в РГАЛИ его сдали добрые ФСБшники, унаследовавшие его от НКВД-ОГПУ.

Цитирую Валерия Петрова, ученого, обнаружившего и впервые опубликовавшего новеллу: По неизвестным причинам рассказ С. Д. Кржижановского «Невольный переулок» не попал в корпус рукописей и документов, которые А. Г. Бовшек, вдова писателя, передала в 1965 г. в ЦГАЛИ. Нет его и в материалах, которые она забрала с собой, уехав через год из Москвы в Одессу (ныне они образуют фонд Кржижановского в Центральном государственном архиве-музее литературы и искусства Украины). В. Г. Перельмутер неоднократно указывал на необъяснимое отсутствие «Невольного переулка». Как удалось выяснить, копия машинописного текста рассказа поступила в РГАЛИ — много позже основного корпуса сочинений — из Центрального архива ФСБ России. По акту от 19.09.1995 г. были переданы материалы из некоего дела — всего 15 единиц хранения, из которых 14 ед. хр. составляли сочинения Н. А. Клюева, и 1 ед. хр. — рассказ С. Д. Кржижановского «Невольный переулок». Преобладание текстов Клюева позволяет предположить, что переданные материалы извлечены из некоего следственного дела, связанного со вторым арестом поэта (он был арестован 02.02.1934 г. по обвинению в «составлении и распространении контрреволюционных литературных произведений»). Конец цитаты. В перечень документов фонда Кржижановского этот переданный ФСБ рассказ попал совсем недавно, по счастью, до того, как была закончена работа над шестым томом; на то, чтобы выделить сочинение Кржижановского из сочинений Клюева, в РГАЛИ странным образом ушло больше десяти лет.

Несколько фрагментов из «Невольного переулка»:

[code]<div><div align=justify><...> Наше время — это время времени. Мы отказались от захвата пространств, от аннексии территорий. Но мы захватили себе время, аннексировали эпоху. И эта новая социалистическая собственность должна быть тщательно и додонно изучаема. Я это делаю, как умею.<br>Глубокоуважаемое негаснущее окно, я часто беседую с вами, стоя на противолежащем тротуаре. Никто нам не мешает, кроме редких голосов пьяниц и набегающего грохота ночных грузовиков. Время мне представляется то вихрем секунд, то водопадом, падающим вниз: в грядущее. Если у ветра секунд хватило баллов, чтобы сорвать с меня шляпу (а иным это стоило сорванной головы), то значит ли это, что я раскланялся с революцией? Вот в этот вопрос — как капля в камень — и вдалбливаются все мои мысли.<br>Сейчас надо жить, распрямясь во всю душу. Уровень жизни так поднялся, что подбирается к горлу. Легко стать утопленником смысла. Но что делать тем, чья душа старчески ссутулена? Или горбатому? Обращаться — как консультирует пословица — за помощью к могиле? Очевидно, так.<br>Вы не отвечаете, окно. Вы молчите светом. Хотя как-то на днях мне показалось, что я получил от вас, именно от вас, строку в три слова. Строка золотилась круглыми буквами по черной дощечке: «Уходя, погаси свет».<br><br><...> И все-таки я угадываю в вас, мой случайный адресат, некое ощущение обиды, а то и скуки, которая вот-вот — через секунды — швырнет мое письмо прочь. Потерпите еще пару строк. Дело в том, что по мере того, как в чернильнице — капля за каплей — убывают чернила, в пишущем — рюмка за рюмкой — прибывает водки. Вы сами, вероятно, иной раз не прочь. Ваше здоровье. Недавно, после двух флаконов, я взял да и написал открытку Господу Богу. Так и заадресовал: «Богу. В собственные руки». Ей-богу. И идя за третьей скляницей, опустил открытку в ящик. Проспавшись я и забыл о ней, но она обо мне нет. Через два дня  получаю письмо обратно со штемпелем: «За ненахождением адресата». Скажите после этого, что наша почта не четко работает. Ваше здоровье.<br><br><...> Госспирты стали открываться почему-то только в 11. Вышел в десять и принужден был бродить, пока не снимут железной решетки. Сперва пошел по Варгунихиной горе и постоял рядом с обезглавленной единоверческой церквушей. Внизу, где раньше был голый берег, теперь веселый зеленый сквер. Если всмотреться, за Москвой-рекой и за Бережками виден черный циферблат Брянского. Золотая стрела тянула его по кругу минуты медленно и натужно, как носильщик, работающий сразу на двоих пассажиров. Потянуло ветром. Я повернул ему спину и вошел в Варгунихинский переулок. Несколько коленчатых поворотов — и неожиданно для себя я оказался в незнакомой улочке, обставленной одно- и двухэтажными домиками. Ничего в ней не было, останавливающего внимание. Как и все другие. Только вот название — белыми буквами по синему фону: «Невольный переулок».<br>Вас еще нет здесь, человек, которому пишу. Нет уже потому, что домов у переулка всего четырнадцать, а № 16  только строится, растет кирпичами вверх. Мне не хочется, чтобы это письмо дошло слишком скоро. Пусть оно доберется до ваших глаз вместе с будущим, о котором сейчас думаю.<br>Невольный переулок: четырнадцать с половиной домов, а вот мне показалось — на минуту показалось — будто длиннится он, выкрючивая колена из колен, сквозь всю Россию, и будто не счесть невольных вселенцев его, таких вот как я. Ведь я и мне подобные, а нас не так уж мало, все мы живем в Невольном переулке истории.<br><br><...> Сперва, когда это случилось, пробовал вместе с другими. С вами. Голосовал, заседал, говорил речи, одним словом — во все открытые двери. Но как-то рабочий один, лицо у него было похоже на ваше, отслушал одну из моих речей и сказал: «с февральской душой, да в октябрьские дела». Занозил он меня. Обидно. Но обиднее обиды то, что верно.<br>Конечно, было много и другого. Не сразу я понял, что вот скачу задом и передом, а дело своим чередом. Ну а там руки плетью. И к чему, в самом деле, вставлять палки в колеса катафалка, на котором тебя везут. От людей я отошел и завел дружбу с бутылкой. Пью.<br><br><...> Я опять к вам, окно. Наверное, вы писатель. Кому другому бодрствовать у ночной лампы. Признаться, я не люблю наших писателей. Одинаковые какие-то и все про одно. Жизнь выбросила уйму тем, сюжет на сюжете и сюжетом погоняет. А они трусят сюжета. Только у них и темы, что, мол, не те мы. Правильно. Ну а дальше?<br>Чернильницей вы, писатели, пользуетесь так, как осьминог своим чернильным мешком: для самозащиты. Замутит вокруг свое и «отмежевался». И каждая последующая книга удирает от предыдущей. С осьминогим проворством.<br>В общем не то литература, не то игра в перышки и пятнашки: чуть пошалил перышком, сейчас тебя и запятнают. И опять все сначала.<br>Но у вас, наверное, свое окно в мир, и вы поймете меня.<br>Сам я, разумеется, никакой не писатель, а так... записыватель. Если какой-нибудь образ увяжется за мозгом и начинает преследовать меня, я иду на него с пером, как с рогатинкой.<br><br><...> Другая моя тема: обо мне. Прилагаю несколько копий моих писем. Написал их по памяти: большинство завалилось в беспамятье. Материала, конечно, мало. Но все-таки. Заглавия не подсказываю, сами лучше моего придумаете, но мне, персонажу, хотелось бы: Невольный переулок.<br>Письмо это — последнее. Больше не буду беспокоить. Все это, может быть, тянулось бы и тянулось, если б не один пустячнейший случай.<br>Сегодня утром видел, как в сумятице колес раздавило автомобилем пса. Выдавило кишки и... но не в этом дело. Пес был еще жив. Ему оставалось несколько секунд. Породистый, сильный зверь. Он встал на качающихся ногах, вытянув вперед залитые кровью глаза. Хозяин бросился к нему. Вслед за ним и еще несколько прохожих. И в ответ на протянутые руки пес стал кусать, яростно кусать все что ни попадало под зубы. Круг людей испуганно расширился. Пес, издыхая, продолжал лязгать зубами. Его слепнущие глаза видели перед собой смерть, неминуемую смерть, и он защищался. Защищался до последнего. Мудрый зверь. Потом короткая конвульсия, и все.<br>Я тотчас же вернулся домой, так и не дойдя до госспиртовой вывески. Невольный переулок пройден. Теперь я не неволен. И сегодня я чокнусь с судьбой. Только в рюмке моей будет не водка: другое.<br><br>В заключение — еще кое-что архивное:

</div>[/code]

Ещё о Кржижановском (и о его жене Анне Гавриловне Бовшек).