Один из эпизодов очень большой истории Большого театра.

 СУЖДЕНИЯ САМОСУДА

Из речи Самуила Самосуда, художественного руководителя Большого театра (назначенного вместо Николая Голованова), во время встречи с Л.З. Мехлисом, заведующим Отделом печати ЦК ВКП(б) и редактором газеты «Правда». Не позднее 7 апреля 1936 года.

[code]<div><div align=justify>В смысле общеполитических качеств Большой театр — это черносотенный остров. Если бы это было в Ленинграде, то такому театру не разрешили бы существовать.<br>Оркестр по составу очень хороший. Хор недурен, может быть, даже лучший в стране. Но он поет по-церковному, и вся его художественная линия построена на этом. Политическая и общественная сторона его очень низки. Объясняется это тем, что фактический руководитель этой кучки Голованов — это глубочайший черносотенец, необычайный антисемит, который преследовал воздух, не только людей, и старался в театр не допускать никакой общественности. <...> Старуху Нежданову он эксплуатирует, всячески зашибая деньгу, заставляя ее петь.<br><br>В театре много евреев, но все  — трусливы.<br><br>В Большом театре верят решительно всему, что бы ни сказали. Людей порядочных в советском смысле здесь процентов 15 максимум.<br><br>У меня был такой случай. Есть тенор Козловский  — необычайный любимец всех женщин, пользуется большим успехом. Он ухитрился в начале сезона в первом спектакле, в котором он участвовал в опере «Риголетто», задержать спектакль на 45 минут, потому что была статья о фестивале «Заносчивый тенор». Заметку ему вечером дали, он сказался расстроенным и не мог петь. Вызвали другого тенора, который не захотел его заменить из чувства солидарности. Я в тот день дирижировал «Тихим Доном», меня не хотели волновать и не сказали. Я бы отменил спектакль. Это было месяца три назад. Назавтра меня спросили, что делать? Я говорю: чем он объясняет свой поступок? Он, говорят, не мог, он был в таком состоянии и т.д. А потом? А потом он пел. Ладно,  — говорю,  — подождем до завтра. Я думал, он придет извиниться перед товарищами, перед Комитетом. Ничего подобного. Он себя противопоставил коллективу.<br><br>Одни недовольны потому что получают очень мало, а те недовольны, что им не дают возможности быть Рокфеллерами. Многие имеют машины, дачи. Они льют слезы о старом, потому что они имели бы дома каменные. Помешала советская власть. Многие из них на пенсии. В императорских театрах были оклады по 50-60 тысяч золотом. Это считался придворный театр. Сейчас оклады небольшие  — 12-16-18 тысяч. <...> Козловский получает 4.000 рублей за выход  — где угодно ему девушки платят, а в театре он получает 1.300 рублей за 7 выступлений. 1.300 рублей он платит своему шоферу.<br>Если вы спросите, какой репертуар они поют,  — они ведь поют репертуар кабацкий, просто дрянь поют.<br><br>Я лично своей карьерой не заинтересован. Все, что можно было получить  — я получил: и почет, и звание, и орден, и машину. Мне нечего получать. Все разговоры о том, что Большой театр мировой  — это чепуха. Это один из самых средненьких театриков в смысле мирового масштаба. <...> До революции были живые люди. Сейчас остались футляры. До революции  — Собинов, Шаляпин, Обухова  — это были живые люди, а сейчас это  — футляры. Идеология их старая, совершенно чуждая нам. Искусство их чуждо. Нам нужно искусство волнующее. Они сидят в искусстве созерцательном. Отсюда любовь к фантастическому, эстетному.<br><br>Почему я говорил о темпах? Мы одну-две постановки делали в год. В Художественном театре два-три месяца читают одну пьесу: сначала Качалов, потом Москвин, потом Станиславский, сперва в голубой гостиной, затем в другой. Затем начинают ее репетировать. Репетируют год-полтора, затем один из исполняющих роль в пьесе спрашивает, был ли военным предок того, которого он играет. Бросьте, разве это имеет какое-нибудь значение? Была ли у него тетя? Потому что у него отсюда может быть любовь к визитам, уменье носить костюм. И после четырех лет такой работы ставится пьеса. В результате чего хорошие актеры играют хорошо, а плохие — плохо. Все это произошло бы и тогда, если бы пьеса делалась не три года, а в течение четырех месяцев. Умный человек  — говорит умные вещи, дурак  — глупые вещи, независимо от времени. Если бы занимались наукой, тогда другое дело. Наши моменты эмоциональные. Даже при игре в биллиард сегодня мы в ударе, а завтра не в ударе. Можно и нужно ускорять темпы постановок. «Пиковая дама» написана в три недели и пять лет ее будут ставить? Это же дико.<br><br>Все они меня боятся не как человека, а как Самосуда. Они согласны, что я не только дирижер, но что я поставлен в Большой театр художественным руководителем. Большой театр считается последним оплотом православия, старых монархических тенденций. Например, Голованов и Нежданова бравируют тем, что у них иконы в доме, что они не перекрашиваются, они не против советской власти, они аполитичны.

Самуил Самосуд, Антонина Нежданова, Иван Козловский:

В ЭТО ВРЕМЯ В ЛАГЕРЕ БЕЛЫХ

9 апреля 1936 г.<br>Секретно<br>Тов. Сталину И.В.<br>Тов. Молотову В.М.<br><br>Считаю необходимым сообщить содержание беседы с Н.С. Головановым.<br>8-го апреля днем Голованов дирижировал оперой «Тихий Дон». Поэтому я встречался с ним в 8 ч. вечера. Я сообщил ему о состоявшемся постановлении Комитета о назначении Самосуда и об освобождении его, Голованова, от работы в Большом театре. <...><br>В ходе беседы, весьма нервной и напряженной, Голованов следующим образом формулировал свои возражения в репликах, которые я в отрывочном виде привожу почти дословно:<br>«Когда я выгоняю свою прислугу, я ей объясняю, за что я ее выгоняю». <...><br>«Я прошу, чтобы приказ о моем увольнении был опубликован с точным обозначением мотивов увольнения. Так и пишите, что, мол, "так называемый" Голованов  — посредственный дирижер».<br>«Я удивляюсь, что ряд членов Политбюро мне лично говорили, что я лучший дирижер в стране, а теперь вдруг оказался негоден».<br>«Если не будет указана причина моего увольнения, мне остается только одно: бросить окончательно художественную работу и сделаться шофером или покончить с собой».<br>«Вы же знаете меня, я человек тертый и с крепкими нервами: если я что-нибудь решаю, я довожу до конца».<br>«Я напишу в Правительство протест с просьбой отпустить меня за границу, раз меня не могут использовать в СССР».<br>«Я покончу с собой и оставлю такое письмо, которое заставит вас призадуматься».<br>«Пусть в Европе знают, как у нас обращаются с художниками».<br>«Против меня давно ведется травля, и вот я вновь делаюсь ее жертвой».<br>«Когда меня выгоняли из Большого театра за "головановщину", со мной обошлись мягче: мне дали довести сезон до конца, а потом опубликовали о моем переходе на работу в Филармонию, а теперь вы говорите, что я ни в чем не провинился, а поступаете со мной круче, чем в тот раз». <...><br>В течение всей беседы, длившейся 1 1/2 часа, он шесть раз повторил угрозу о самоубийстве и несколько раз упоминал о Европе, которую поразит факт его увольнения. <...> К концу беседы Голованов заметно успокоился и перед самым уходом совершенно неожиданно заговорил о практических денежных вопросах: о том, что Дирекция ему не доплатила 5 тыс. рублей за инструментовку «Тихого Дона», и о том, что в случае его немедленного освобождения, он рассчитывает получить жалованье до начала нового сезона. Я ответил, что по этим практическим вопросам мы с ним сумеем договориться.<br>Я. Боярский</div>[/code]

Николай Голованов: