Все записи
14:59  /  18.06.13

23989просмотров

Лёгкие пары, или Меткая чётка

+T -
Поделиться:

 

Спустя некоторое время я узнала от своей соседки слева (ее тоже заливало, стены-то у нас общие!), что ту старушку, что жила в моей квартире, ненавидела ее соседка сверху, та, гордая (они когда-то вместе работали, их учреждение надстраивало этот старый дом на два этажа, а моя хозяйка, интеллигентная красавица, занимала пост при начальстве и слыла видной дамой, и она-то получила квартиру на четвертом этаже, а той, горделивой, досталась квартира на верхотуре, под чердаком, на пятом). А дом был без лифта. А потолки высокие! (Людмила Петрушевская, «Чёрная метка, или Дом дождей»)

В стенных перегородках он вырезал круглые дырки размером с десертную тарелку: можно было просунуть голову, и не то что детская, а и взрослая пролезла бы; в каждой стене была дырка на уровне человеческого лица. Деревянные рамы, гордость Дэвида, были погублены глубокими надрезами, словно у Нильсена внезапно вырастала шестипалая лапа с костяными когтями и он точил ее о нежный подоконник. Найдя противомоскитную сетку на окне или двери, Нильсен любил надрезать ее, чтобы она висела, как оборванная паутина. Возможно, он спал на ней; возможно, висел головой вниз. (Татьяна Толстая, «Лёгкие миры»)

Я искала новую квартиру. Мне предложили вариант на улице со смешным названием Благуша, и при звуках этого названия сердце сладко ёкнуло. Я почувствовала: моё. Благуша... Благуша... — повторяла я, пробуя слово на вкус, и оно растворялось на языке сахарной ватой. Весенним утром я вошла в нужный подъезд вместе с риэлтором, интеллигентным киргизом, у которого почему-то всё время бегали глаза. «Это тик, — объяснил он, заметив мой интерес, — после одного расселения». Риэлтора звали Алыкул, как киргизского поэта и драматурга первой половины двадцатого века Алыкула Осмонова; этим он меня и подкупил.

В подъезде пахло мочой и ацетоном. «Здесь так всегда?» — спросила я интеллигентного киргиза. «Что вы! Только сегодня! Случайно пролили мочу и ацетон». (Впоследствии оказалось, что здесь так всегда; интеллигентного киргиза кто-то ввёл в заблуждение). Стены с несколькими слоями облупившейся краски напомнили мне о флорентийских фресках. Я никогда не была во Флоренции, но флорентийские фрески представляла себе именно так. Поднимаясь по лестнице (лифт временно не работал; впоследствии оказалось, что он не работал безвременно), мы наткнулись на бригаду «скорой помощи» и участкового. Бригада выносила кого-то на носилках. «Инсульт?» — спросила я, пропуская печальную процессию. «Пять ножевых, — ответил участковый и как-то очень участливо улыбнулся. — И тупым предметом по голове. Но предметом — один раз. Повезло! Хотя — пять ножевых...» — «А здесь так всегда?» — спросила я на всякий случай. «Что вы, только сегодня! Обычно бывает такое, что зае... — тут участковый перебил сам себя и крикнул докторам: — Эй, эскалопы! За вторым прижмурившимся вернуться не забудьте!»

«Покойники — это к счастью, — сказал интеллигентный киргиз-риэлтор и пояснил: — Киргизско-риэлторская народная примета».

Когда мы добрались до квартиры (на восьмом этаже), я уже чувствовала себя как дома: дома я обычно чувствую себя плохо. Дверь распахнула совершенно голая молодая женщина. Такая открытость миру подкупала. В глубине души я всегда любила эпатаж и разного рода перформансы, и только моя природная стеснительность не позволяла мне принимать участие в чем-то подобном. Голая женщина ударила себя в грудь (точнее, в обе груди; они тревожно вздрогнули) и с надрывом воскликнула: «Нате! Режьте! Убивайте! Нет ни хрена! Всё вынесли!» — и лицо голой женщины скривилось в подготовке к рыданиям. «Сцилла, это покупательница. На квартиру», — со значением произнес интеллигентный киргиз-риэлтор. «Всё смешалось в доме Болконских! — неожиданно весело сказала Сцилла и гаркнула, обернувшись: — Харибда, ну как ты там? Ломает?» — на что низкий женский голос ответил: «До-о-о-з-у-у-у-у!» — «Ломает Харибду! — отметила Сцилла не без удовлетворения и почему-то подмигнула интеллигентному киргизу-риэлтору. — Ну чо, айда смотреть хату. Ничего, что я голая?»

Мы прошли в квартиру. Минимализм обстановки мне сразу понравился: в углу лежал матрас, перед ним стоял табурет с блюдечком, какими-то шприцами и таблетками (похоже, кто-то болел), в стену было криво и хаотично вбито несколько гвоздей, служивших жильцам вешалками для одежды. Невольно я ознакомилась с их гардеробом (в основном с нижним бельём). «Харибда, ты как?» — снова гаркнула Сцилла. Откуда-то из глубины квартиры донеслось: «Блю-й-у-у-у-у!» Сцилла одобрила: «Молодец, блюй-блюй!» Я решила войти наконец в контакт с хозяйкой и поинтересовалась: «Инфлюэнца?» — «Э-э-э... — озадачилась Сцилла. — А по отчеству вас как? Поди отчество-то ещё страннее? Хотя — не нам с Харибдой говорить! Папаня был затейник, упокой господи его душу, если помер, и чтоб он сдох, если жив! — тут Сцилла почему-то в сердцах плюнула в сторону двери, ведущей в другую комнату. — Ну чо, Инфлюэнца, приятно познакомиться, я Сцилла Болконских! Комнату вы, считай, зазырили, вторая пока заперта, а в санузле Харибда Болконских блюёт, сестра моя; как освободится — я поведу её в музей, в смысле мы зазырим санузел! Можно пока зазырить кухню!» — «А почему заперта вторая комната?» — «Да чота заперли, а ключ потеряли. Ломать замок жалко, он, собака, английский, как бульдог. Ключ найдем — отдадим, не найдем — сами замок сломаете, лады?» — «Лады!» — ответила я в тон Сцилле.

Ко мне вернулось одно из лучших воспоминаний детства: я девочка, впервые на родительской даче вылезшая на улицу через дырку в заборе и увидевшая настоящую живую корову. Что там, за закрытой дверью? Пустота? Черная дыра? Сокровища? Живая корова? Но пока что я могла зазырить только кухню. На кухонном подоконнике стояли банка с вареньем и банка с огурцами. «Я люблю сладкое, а Харибда — солёное», — прокомментировала Сцилла. «О, у вас и здесь шприцы!» — заметила я, осмотревшись. «Я колюсь здесь, а Харибда — там», — прокомментировала Сцилла. «Диабетики...» — догадалась я. Интеллигентный киргиз-риэлтор, пытаясь пальцами усмирить бегающие глаза (и веки, не веря, что их пробуют спасти, метались там, как бабочки в горсти), произнёс как будто с облегчением: «Ну что, всех всё устраивает?» Сцилла пожала плечами: «Мне вообще пофиг!» Я выдохнула: «Беру!» События развивались стремительно.

Тут из санузла вышла Харибда. Она была точь-в-точь как Сцилла, только хуже. «До-о-о-о-з-у-у-у-у! — прохрипела она своё странное заклинание, и вдруг упёрлась в меня взглядом: — Ты  кто?» Я растерялась: «Я... я кандидат филологических наук...» Сцилла строго сказала сестре: «Харибда, ша! Это Инфлюэнца, она реальная. Будет жить в нашей квартире. А мы свалим куда подальше. Мы ведь не хотим, чтобы нас зарезали, правда, Харибда?» Мой добрый киргиз-риэлтор шепнул: «Местная шутка».

Спускаться пешком с восьмого этажа — это совсем не то, что подниматься пешком на восьмой этаж. Вниз я летела, как на крыльях; интеллигентный киргиз-риэлтор еле за мной поспевал. На третьем этаже, возле мусоропровода, мы наткнулись на странного человека. Красное пятно с захватывающей быстротой расплывалось по его футболке и темнело, поглощая надпись «Россия для...» (остальное уже было поглощено). «Убили Коленьку...» — сказал он и свалился на пол, опрокинув изящную пепельницу в виде консервной банки (впоследствии оказалось, что это была действительно консервная банка). «Что ж за день-то такой сегодня?» — спросила я; человек с пятном на футболке прошептал: «День как день, нормальный день, только жарко», подёргался и затих.

Уже на следующий день мы со Сциллой и Харибдой Болконских подписали документы. Я никогда ничего не понимала в официальных бумагах, квитанциях, договорах, уведомлениях; соседи по моей прежней квартире, супруги Шароебовы, как-то смекнув, что я ничего не понимаю, в течение многих лет подбрасывали в мой почтовый ящик свои квитанции. Я платила и за свою квартиру, и за их квартиру, и оплачивала их междугородние телефонные разговоры. В этом добрые люди признались мне, когда я с вафельным тортиком «Причуда» зашла к ним попрощаться. А когда я съезжала, соседи плакали. (Почему-то многие.)

Это было очень эмоциональное время. Интеллигентный киргиз-риэлтор, после того, как мы со Сциллой и Харибдой оформили сделку, тоже расплакался. Он взял меня за руки и сказал: «Аглая Сергевна... Праздник-то какой! Впарил ведь, впарил! Вы ангел души моей! Давайте отметим это дело, вместе пообедаем! Я угощаю. Я знаю здесь отличную чебуречную!»

Когда мы ели плоские, текучие чебуреки, запивая их пивом в пластиковых стаканчиках, мне в голову пришла гениальная идея. «Дорогой мой! — сказала я. — Вы очаровательный интеллигентный киргиз. Это такая редкость в наше время... Не хочется с вами расставаться... У меня к вам предложение. Под Рязанью я владею маленьким домиком с мезонином. Хорошо бы сдать его на лето аккуратному жильцу. У нас, гуманитариев, зарплаты сами знаете какие — насмешка...» — «Не дай бог никому!» — согласился интеллигентный киргиз. «В таком случае не найдёте ли вы мне аккуратного жильца? Это будет прекрасный повод продолжить знакомство!» Он задумался, через пару мгновений просветлел и воскликнул: «Токтогул! Вам нужен Токтогул!»

Токтогулом звали одного киргизского акына, Токтогула Сатылганова, поэтому я немедленно согласилась на Токтогула. К слову, ещё одно странное совпадение: у Токтогула (не у Сатылганова, а у моего будущего жильца) оказалась та же фамилия, что и у интеллигентного киргиза-риэлтора Алыкула. «В какой волшебный пазл всё складывается, сколько поэзии в таких простых, бытовых вещах...» — думала я, идя от чебуречной к метро и пытаясь усмирить внезапно накатившую икоту.

Встреча с Токтогулом прошла замечательно: он оказался на одно лицо с Алыкулом, но я их легко различала, поскольку у Алыкула, как я уже упоминала, был нервный тик, а Токтогул, словно уравновешивая Алыкула, смотрел в одну точку, дрожал и не мог выдавить из себя ни слова. Я что-то подписала, получила деньги за три месяца и посетовала, что теперь мне срочно нужно найти аккуратных грузчиков, чтобы перевезти вещи в новую квартиру. Интеллигентные киргизы, как выяснилось, сами подрабатывали грузчиками — и это была ещё одна невероятная удача. В тот же вечер они всё перевезли. Я не досчиталась только кабинетного рояля фирмы «Стенвей», старинной жардиньерки и гарнитура красного дерева, к тому же у интеллигентных киргизов оказались такие расценки (поднятие мебели на каждый следующий этаж стоило в два раза дороже, чем на предыдущий), что на оплату их услуг ушли все деньги, которые я получила, сдав Токтогулу дачу под Рязанью.

Вещи были перевезены, начиналась новая жизнь. «На новом месте приснись жених невесте!» — не без грустной усмешки сказала я сама себе, укладываясь спать. Однако приснилось мне море, а не жених. Это была тяжёлая, мрачная стихия; переиначивая Горького, можно было бы сказать — море сердилось. С усилием, с хрипом поднималась волна и разбивалась о бестрепетные камни со свистом и уханьем. За ней шла следующая. Я проснулась и еще долгое время считала, что сплю, потому что стихия продолжала свою бессмысленную, но величественную работу. И вдруг меня осенило: кто-то просто очень громко храпит за стенкой. Оказалось, что мощный храп идёт из второй, запертой комнаты, ключ от которой Сцилла и Харибда так и не нашли. Я подошла к двери и постучала. Поднялась огромная, страшная волна — и с грохотом обрушилась вниз. Посейдон разбушевался. «Мама...» — подумала я и нырнула обратно в кровать.

Штормоподобный храп повторялся каждую ночь. Однажды, решив, что больше так продолжаться не может, я стала крушить замок молотком. «Что за дьявол?! — спросил зычный мужской голос. — Циля, Харя, вы не совсем ли охренели со своей дури?» Я не нашлась, что ответить, и изо всех сил ударила по замку. И вдруг с той стороны тоже стали что-то крушить. Мы были как Эдмон Дантес и аббат Фариа. Когда замок был доломан, передо мной предстал седой, очень импозантный старик, аристократическая внешность которого входила в противоречие с его облачением (трусами с традиционным названием «семейные»).

«Где Циля и Харя?» — грозно спросил старик. «Я не понимаю, о ком вы...» — «Где наркуши-проститутки?» — уточнил старик. «Всё равно не понимаю...» Старик рассердился: «Или кто-то из нас тупой, или я не кто-то из нас!» Намёк был обидный, и я попыталась взять инициативу в свои руки: «А кто вы, кстати? И что делаете в моей квартире?» Старик посмотрел на меня с презрением: «В вашей квартире? Я — Георгиос Сеферис!..» Я ахнула: «Вы Георгиос Сеферис? Греческий поэт? Лауреат Нобелевской премии? А разве... разве он не умер?» — «Нет, мадам, — сказал Георгиос Сеферис. — Как видите, я жив и здоровее многих. Чтобы вернуть вас на твёрдую почву фактов, я расскажу вам о себе. Я бывший начальник трамвайного депо, виртуоз своего дела, сейчас на пенсии; до Нобелевской премии не дошло, хотя намёки делались. Я отказался от Нобелевской премии заранее, и мой отказ хранят те архивы КГБ, которые пока не рассекретили. Будучи по природе своей греком из Одессы, здесь я живу с шестьдесят восьмого года. Не буду рассказывать вам всю свою жизнь, но расскажу за то, за что вам следовало бы знать, хотя я не уверен, что с того знания вы извлечёте себе какую-нибудь радость или пользу. Мои дочки, наркуши-проститутки Циля и Харя, задолжали нарколидерам сумму денег. Вы что-нибудь знаете за сумму денег или за наркодилеров? Нет? Наркодилеры к вам скоро придут поделиться болью — и вы за всё узнаете: и за ту сумму денег, и за тех наркодилеров, и за их боль, даже если вам не будет сильно хотеться вникать. Чтоб не быть зарезанным ножиком вместе с беспутными плодами семени моего, я укрылся за закрытой дверью моей комнаты и собственноручно мной построенной баррикадой, которую сейчас пришлось разобрать, чтобы посмотреть, что за вундеркинд взял в руки молоток и начал долбить дверь. Какая радость, что это оказались вы, а не Буся Гольдштейн, ведь он давно неживой; а какой был талант! Такой талант, что таки лучше бы он был живой и долбил эту дверь. Но не будем о Бусе, будем о Циле и Харе. От Цили и Хари я, их породивший, но отрёкшийся, живу совершенно отдельно, попадая к себе в комнату через соседнюю квартиру, точнее через смежный с соседями балкон: эти соседи, хорошие люди, вошли в моё положение, поэтому я вхожу в их квартиру, чтобы попасть в свою, а выходя, проделываю всё в обратном порядке, но от соседского клозета мне отказано, — любое великодушие имеет пределы, и не все хотят чтобы посторонние регулярно грели своими седалищами их личные белые унитазы. Внезапные естественные нужды я, старый человек, справляю в баночки и бутылочки, которые чётко и метко выбрасываю с балкона строго в мусорный бак, потому что воспитание не позволяет мне зассывать подъезды мирных граждан, когда эти подъезды и так источают неподобающие пары. Вот, незнакомая женщина, я как идиёт исповедовался перед тобой, и стою теперь в одних трусах и в ожидании, что твой низкий бесперспективный лобик наморщит уже хоть какая-нибудь мысль».

Старик закончил свою торжественную речь и ждал ответной. Пришлось начать: «Я Аглая Сергеевна... Кандидат филологических наук... Купила эту квартиру у Сциллы и Харибды Болконских...» Старик приосанился и даже защёлкал языком: «У Цили и Хари! У Цили и Хари! За них я вам и рассказывал: это наркуши-проститутки, плоть от плоти моей. Они носят фамилию матери, которая вовсе не её фамилия, а фамилия её первого мужа, бортпроводника Болконских, у которого я увёл эту женщину под его радостные вопли: Гера, Гера, можешь ещё взять кофемолку и утюг, только оставь себе эту женщину на вечные веки, чтоб даже смерть на всякий случай не разлучила вас. Тогда я был Гера, но лучше бы я был бортпроводник Болконских, свободно парящий под облаками Советского Союза. Посредством кесарева сечения отпочковавшиеся от той женщины Циля и Харя отказались от своих греческих корней. С самого их детства я чувствовал, что с ними что-то не так, и ощущая в себе задатки Макаренки превентивно ставил их в угол; вон в том углу они стояли, жевали ирис «кис-кис», хихикали и договаривались, как вырастут и станут проститутками. Когда вы подписывали договор купли, он же продажи, не заметили ли вы, мадам, что в этой квартире прописан живой человек, Георгиос Сеферис, то есть я собственной персоной, грек, живущий тут с шестьдесят восьмого года и ныне по вышеизложенным причинам ссущий в бутылочки?»

Старик подождал ответа на этот вопрос (ответа у меня вновь не нашлось, поскольку поступило слишком много информации) и приказал: «Почините замок, кандидат Аглая Сергевна! И попрошу меня впредь не беспокоить вашим молотком, ударьте уже себе голову и пробейте в ней дырку, чтобы через дырку в вашу голову вошёл чей-нибудь потерявшийся ум!» Он удалился к себе, одёрнув трусы. Я крикнула вслед: «Вы не могли бы не храпеть?» — и уже из-за двери донеслось саркастическое: «А пятки вам не почесать, чтоб вам спалось ещё лучше?»

Я пришла в себя не сразу, но то, что случилось настоящее чудо — это мне было ясно. Какой необыкновенный, поэтический, величавый старик, какая судьба... Король Лир! И какой сюжет: Сцилла и Харибда, должно быть, просто забыли о его существовании и продали мне квартиру вместе с отцом... Я уснула со слезами на глазах и с томиком Шекспира.

Когда я наутро бежала со своего восьмого этажа вниз, встретила, как обычно, участкового и бригаду «скорой помощи»; до того, как участковый успел открыть рот, я воскликнула: «Погодите-погодите, в этот раз я точно угадаю!.. Шесть ножевых? Нет? Семь? Не подсказывайте! Тупым предметом и пять ножевых? Угадала?» Участковый рассмеялся: «А вот и нет, не угадали! Шесть! Зубов. Выбили. И нос сломали. И ребро. Ну и там по мелочи: шестой палец на руке. Пострадавший оказался шестипалым. И то сказать — на черта человеку шестой палец? Я считаю — правильно, что сломали... А вообще, не считая пальца, парнишке не повезло. Братки шли на восьмой этаж, но устали пешком подниматься и отметелили первого попавшегося. Попался как раз шестипалый. Всё-таки повезло, что именно шестой палец сломали.... Хотя... Шесть зубов-то — выбили... Надо бы узнать, у него сколько осталось. Зубов в смысле. С пальцами-то примерно понятно. А с зубами никогда не угадаешь. Однако могли не шесть зубов выбить, а сломать шесть пальцев, включая шестой. А сломали один. Как раз шестой. Нет, всё-таки повезло, я считаю. А на восьмой — это ж к вам? Я сейчас про этаж».

Я задумалась: «Знаете, если это были, например, наркодилеры... Возможно, они шли как раз ко мне. Вы им передайте, если встретите, что днём меня обычно дома не бывает. Пусть приходят вечером. Жалко людей зря на восьмой этаж гонять!» И участковый передал. Наркодилеры пришли вечером. Как обещал старик, они поделились своей болью. Отобрали у меня сумочку, пошарили в кошельке, сделали обыск и расстроились. «Может быть, чаю?» — предложила я, чувствуя себя немного виноватой. Потом ко мне применили пытку, которую они называли «курочку заворачиваем». Главным инструментом была пищевая плёнка, которой наркодилеры перекрывали пытаемому дыхание. «Может быть, всё-таки чаю?» — просипела я, теряя сознание. Плёнку размотали, я задышала, испытав радость рождения. Я-то думала, что уже никогда не вспомню, как рождалась на свет! Оказалось, кстати, что пищевая плёнка — это незаменимая в хозяйстве вещь; плёнку они мне оставили, и я действительно заворачивала курочку. Когда наркодилеры убедились, что мне ничего не известно о местонахождении Сциллы и Харибды Болконских, они подожгли придверный коврик, выкрутили лампочки, помыли руки, попили чаю, взяли почитать «Разбойников» Шиллера и пошли по соседям собирать подписи под требованием починить лифт в нашем доме.

Тему лифта, и не только её, в один прекрасный день поднял старик. Я обнаружила его сидящим за моим кухонным столом и курящим элегантную трубку. На старике были уже не трусы (то есть трусы, возможно, тоже были), а старый шёлковый халат с живописными павлинами. «Что я вам могу сказать за ту смешную эпопею с лифтом? — спросил старик, затянулся и ответил: — Эту историю я услышал от соседей. Наши дорогие друзья наркодилеры, испытав большой стресс после неудачи со сбором подписей — на те подписи кто-то положил какой-то прибор, — решили пойти начистить рыла целому ЖЭКу, или как там теперь называется эта контора. И я вас поздравляю, что никто из работников того ЖЭКа, или как там теперь называется эта контора, больше в том ЖЭКе, или как там теперь называется эта контора, не работает, потому что черепно-мозговые травмы не совместимы с работой в ЖЭКе, или как там теперь называется эта контора. Однако как вы можете чувствовать, лифт и ныне там, где застрял семь лет назад, когда вы были моложе и лучше. В ЖЭКе, или как там теперь называется эта контора, после визита наркодилеров уже работают совсем другие люди, а у наркодилеров кончилась энергия для производства черепно-мозговых травм среди работников коммунальных услуг. Отсюда вывод, с одной стороны утешительный, с другой стороны неутешительный: в этой стране преступность бессильна! Вопрос в том, с какой стороны посмотреть!»

И старик победно выпустил несколько колец сизоватого дыма. «Может быть, чаю?» — предложила я. «Прежде чем сказать за чай, я расскажу вам за итог моей жизни, кандидат Аглая Сергевна. Вы на это предложение можете ответить, что я вам уже рассказал за итог моей жизни, но то был не итог, а преамбула к амбе. Что же можно сказать об амбе? Она началась сегодня с утра, когда я подумал: не старый ли я дурак, что баррикадируюсь от Цили и Хари, которые давно съехали в неизвестном направлении, и что боюсь наркодилеров, которые сломали об ЖЭК, или как там теперь называется эта контора, свою гордость и уже больше не станут лазить на наш восьмой этаж заворачивать курочку, потому что их нутро жгёт стыд и их ноги отказываются совершать поступательные движения? Именно старый дурак — такой ответ я дал себе на поставленные вопросы. Не я ли, не Георгиос ли Сеферис собственной персоной, прописан здесь с шестьдесят восьмого года, и не я ли имею законное право попадать в свою квартиру нормальным человеческим путём, а не через балкон соседей, дай им бог здоровья и купить новый пылесос, и не я ли заслужил под конец долгой жизни справлять нужды большие и малые в специально отведенном для этого месте, а не в баночки и бутылочки, чтоб им лопнуть? На эти вопросы я ответил себе даже по-английски: ес, ай эм, что означает: кто, если не я? После этой исповеди Руссо, — вы знаете за исповедь Руссо? — неважно, за исповедь Руссо я расскажу вам в следующий раз, это мою жену однажды завлекли в лютеранскую церковь и там у неё случилась история с Абрашкой Руссо; так вот! Я разбарикадировался сегодня утром и вышел к людям в лице вас, кандидат Аглая Сергевна, хотя вас в минуту моего выхода ещё не было дома; но вы существовали, как символ, как статуя Свободы, даром что из вашей головы ничего не торчит, за что конечно отдельное спасибо. Теперь апогей амбы, не к столу будь сказано. Я, Георгиос Сеферис, пошёл в свой законный клозет, чтобы осчастливить родные стены хозяйским журчанием — здесь мы имеем в виду, что у стен есть уши, — и что вы думаете? Не играет роли, что вы думаете в этот момент, а вот что вы будете думать в следующий — тут есть о чём подумать. У меня, опытного человека, ничего не получилось! Сначала я решил: от почки отвалился камень и перекрыл трубопровод; но я не испытывал никакой боли, кроме душевной. Оказалось, что всему виной мои расчёсанные нервы: не могу сходить в законный клозет, потому что организм привык видеть бутылочку! Я с организмом поговорил серьёзно, как полковник КГБ Яснополянский, чей двоюродный брат Яша вознамерился улететь в Америку на воздушном шаре и примкнуть там к секте молокан; я уговаривал, умолял, угрожал, объяснял, шантажировал и бил на жалость, но он не вошёл в моё положение, и мне пришлось войти в его положение. Что вы на это скажете, кандидат Аглая Сергевна? Вижу по вашему лицу, что вы не намерены давать свой комментарий! А что это у вас с лицом, куда это оно пошло?»

В этот момент я как раз и упала в обморок.

Характер старика день ото дня становился всё хуже. Договориться с организмом ему так и не удалось, а мне не удалось его убедить в том, что здесь нет большой беды. Периодически я падала в обморок — то ли от общей слабости, то ли от увлекательных рассказов старика о своей жизни (скорее от второго). Несмотря на некоторые сложности, я чувствовала к старику огромную нежность и даже иногда пела ему романсы на стихи Цветаевой (чего он, впрочем, настоятельно просил не делать).

У старика случился приступ паники, когда ко мне пришёл прелестный юноша, сын моих знакомых. Родители его были в ужасе от того, что их единственный ребёнок решил поступать в Литературный институт имени Горького; они попросили меня ознакомиться с его рассказами и вынести свой суровый вердикт.

Юноша принёс мне рассказы сам и ждал вердикта. Лгать я не могла. «Это великолепно!» — сказала я робеющему мальчику и снова пробежалась глазами по строчкам; строчки были всё те же, обещающие русской литературе необщее выражение лица. Один из рассказов был не закончен. «Ещё не знаю, как дальше», — признался юноша. «А если вот тут подцепить и оттянуть отсюда?» Он посмотрел и ткнул пальцем в другой фрагмент: «А здесь можно пиво пролить как бы! Чтоб было липко!» — «Очень хорошо! Только тогда вот сюда придётся добавить немного воздуха. А начало отстриги...» — «Не вопрос, отстригу...» — «А тут у тебя дымновато...» Юноша вздохнул: «Да, блин, вижу... Многим нравится, а меня эта дымность ломает...»

И в этот момент старик, который, как я думала, мирно дремал в кресле, вдруг вскочил. Страшно вращая глазами, он закричал с непередаваемым отчаянием, как кричат попавшие в капкан звери, надрывая сердца даже бывалым охотникам: «Что вы курили?!! Я спрашиваю вас, что вы тут курили?!!» Юноша, в отличие от меня, не испугался, он отнёсся к старику с интересом и симпатией: «Фигасе, прочухал дедок! Ну я короче это... я курю одну прикольную смесь, мне френд с Гоа привез... Реально вставляет, хотя и не сразу, ходишь вроде такой нормальный, а потом вау. Угостить тебя, дедушка? Не скопытишься?»

Старик взвыл, схватил венский стул за его гнутые ножки, — и обрушил бы стул на голову бедного мальчика, если бы тот не увернулся с проворностью молодого козлика. Когда талантливый юноша убежал, теряя рассказы, старик ткнул мне в грудь своим длинным, сухим греческим пальцем и сказал одно слово, но много раз: «Наркуша! Наркуша! Наркуша! Наркуша! Наркуша! Наркуша! Наркуша! Наркуша!» — после чего удалился в свою комнату, хлопнув дверью. Хотя я так и не поняла, в чём провинилась, чувство вины меня очень мучило. Старик перестал со мной разговаривать.

Берёзовые листочки, самые чувствительные к большим движениям природы, стали желтеть, и шумели они уже с каким-то пергаментным призвуком. Наступала осень, обманчиво-счастливое время, время последней надежды. И время, когда киргиз Токтогул должен был выехать из моей дачи под Рязанью. С величайшей мягкостью я возвращала себе доверие старика; чтобы укрепить наши отношения, я пригласила его поехать со мной на дачу, подышать воздухом, полежать в гамаке, натянутом между двух старых елей; я убеждала его в том, что на природе его урологическая проблема разрешится. Он слушал меня мрачно, иногда начиная сердито сопеть. Но в конце концов согласился.

На месте старой резной калитки оказался почему-то глухой металлический забор. «Видимо, добрый Токтогул решил превратить мой дом в крепость», — улыбнулась я, ища дверь. «Интересно, с какого это перепугу?» — задался риторическим вопросом старик. Когда мы вошли во двор, я поразилась переменам: вместо моего маленького дома с мезонином здесь раскинулась странного вида постройка, похожая на барак; дом и его мезонин были утоплены где-то в глубине. Стоял сильный аромат национальных блюд; готовились куурма-шорпо, туурагэен-эт, лагман, куйрук-боор, гошкийда, ашлямфу, боман-боза, кюльчетай... Мы посмотрели в окна и увидели множество киргизов: мужчин, детей, женщин. «Ваши родственники? — спросил старик. — Чувствуется порода!» В гамаке между двух елей лежал Токтогул и ел чучук, киргизскую колбасу из конины. Токтогул выглядел совсем не так, как в последний раз, когда я его видела; он пополнел, приобрёл некоторую вальяжность, взгляд излучал спокойствие и уверенность.

«Токтогул, лето кончилось...» — осторожно начала я. «А-а-а, глупый женщина! — узнал меня Токтогул. — Иди, да? Дом моё, всё моё, ты иди-иди!» — «Но как же так, Токтогул? Это мой дом, и ты лежишь в моём фамильном гамаке!» Токтогул подумал и махнул чучуком: «Не-е-е, не отдам, камак тож моё!» — «Токтогул, а ты не знаешь, где Алыкул?» — «Брат город уехал, сделка приключать. Ты иди-иди!» Так я узнала, что Токтогул приходится Алыкулу братом, и пыталась осмыслить эту информацию. Зато старик вдруг развеселился: «Кандидат Аглая Сергевна, если бы я имел силы смеяться! Но я прожил слишком долгую жизнь. У меня были силы смеяться, когда одна кассирша убедила Йоську из нашего трамвайного депо, что её первый ребёнок родился от непорочного зачатия; у меня были силы смеяться, когда полковник КГБ Яснополянский в конце концов решил улететь в Америку на воздушном шаре вместе со своим двоюродным братом Яшей, чтобы примкнуть там к секте молокан; было много случаев, когда у меня были силы смеяться, но теперь, кандидат Аглая Сергевна, мои силы смеяться на исходе, поэтому я опущу вас на твёрдую почву фактов: не знаю, какую такую бумажку вы подписали, когда думали, что сдаёте дачу представителю славного киргизского народа, но можете не сомневаться, что теперь они имеют все права плодиться и размножаться в этом маленьком подрязанском Кыргызстане и варить здесь свои манты!»

Токтогул, слушавший старика с полуоткрытым ртом (из которого даже что-то потекло), сглотнул и произнёс с уважением: «Настоящий акын, всё правильно говорил, красиво говорил! Оставайся, кушать будем!» Но старик отказался и даже демонстративно плюнул; мы с ним отправились домой, причём старик время от времени тыкал мне в спину своим длинным, сухим греческим пальцем.

Подниматься на восьмой этаж в тот день было как-то особенно тяжело. На четвертом мы наткнулись на участкового; привалившись к стене, он держался за ножик, торчавший из его живота; казалось, участковый держался за него, чтобы не упасть. «Одно... Всего одно ножевое... — пожаловался участковый. — Но мне, кажется, хватило...» Когда приехала «скорая» (эскалопы, как он их называл), участковый уже не мог говорить.

Наконец мы добрались до квартиры. Ключ в замок почему-то не вставлялся. Скоро мы поняли, почему: замок кто-то поменял. Старик, рассвирепев, стал колотить в дверь: «Циля, Харя, это вы тут намутили, наркуши-проститутки? Совсем страх потеряли? Выходите, я дам вам отцовской любви!» Дверь распахнулась. Сцилла Болконских, взмахнув рукавами шёлкового халата с живописными павлинами, быстро выпалила, глядя отцу в глаза: «Папаня, вам держат место на одесском кладбище, поезжайте уже туда! — и заметив меня, добавила: — А вас я тоже не знаю!» Дверь захлопнулась, новый замок лязгнул несколько раз, как челюсти чудовища. Старик изменился в лице, губы его задрожали; он пробормотал «Плоть от плоти...», потом стал тереть грудь и морщиться. Вдруг он криво улыбнулся и сказал мне: «Прощай, идиётка...», — это были его последние слова.

Комментировать Всего 24 комментария

Наташа, вы сами виноваты. Я долго сдерживался, теперь же скажу Вам: если Вам понадобится моя жизнь, -придите и возьмите ее.

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин

Так это Ваши иллюстрации к тексту?

А эту Вы заготовили заранее, догадываясь, что я не удержусь от комментариев?

Не, текст я не читал, только Ваш комментарий. Хотел картинку Данко из Горького, но какие то скучные они.  

Но картинка все равно хороша - похожа на Пикассо

Хорошо, Виктор! Приду и возьму!)

Только, пожалуйста, еще при моей жизни

Я постараюсь успеть)

Петров. Я пойду к себе... Мне хочется в звуках запечатлеть всю гнусность, всю гадость, всю мерзость, всю пошлость, всю никчемность нашей жизни. (Уходит, схватив себя за голову.)   

Лидия Петровна. Бедный Ваня... Он тоскует... Его даровитой натуре тесно и скучно здесь...   

Склянка. По борту дуплетом в среднюю. Пойду и я, здравствуйте пожалуйста.   

Лидия Петровна (обнимает его). Только не пей... Милый папа, не пей...   

Склянка. Я не буду... Я не... буду... (Уходит.)

Эту реплику поддерживают: Наталья Белюшина

*Уходит, схватив себя за голову* - это обо мне!)

Как говаривала героиня Рене Зилвигер, герою Тома Круза в одном очень известном фильме: "You had me at hello."

Я уже попалась прочитав любимую цитату любимой Петрушевской. Прочитав несколько параграфов Вашего текста, поняла что времени на такое чтение сейчас нет, но читать надо обязательно. Впервые за 4 года, 'забрала текст' к себе. Обязательно прочту.

да, с тем рассказиком про черные плесени стен очень даже перекликается.

Однако, какая фантазия! И я много смеялась, очень уж бойко написано.

Те рассказики я тут в общем и пародирую.

Сумасшедший рассказ для риэлторов!) Могу дать ссылку на риэлторском сайте? Естественно, соблюдая авторское право. У коллег голову снесет!) Точно))

Конечно, Лариса! Дать ссылку (на источник) - это и значит соблюсти авторское право)

"Лгать я не мог. "Это великолепно!"

Шикарный совершенный озвученный превосходными субтитрами видеоряд!.

Спасибо, Наташа.

Спасибо, Игорь! мне самой нравится)

Эту реплику поддерживают: Игорь Тян

Новости наших партнеров