Все записи
20:01  /  31.12.14

23738просмотров

Саша не помнит наши встречи

+T -
Поделиться:

 

Все подводят итоги года. Мучаются, но подводят. Очень всех жалко. В этом году общественно-политическое у многих вступило в противоестественную связь с очень личным, что, по-моему, свидетельствует о том, что положение наше — катастрофическое.

Будем считать, что первый абзац был минуткой праздничного траура. Дальше я продолжу хроники пьянства и алкоголизма. В 2014 был у меня интересный (и единственный в моей практике) случай резкого протрезвления. Не фигурального. Тоже своего рода достижение. Или просто новый опыт.

Я очень крепко выпила (не одна, конечно; я не такая) и полагала, что никого нет пьянее меня. После долгого ночного пьянства мы с товарищем моим Александром оставили других наших товарищей, погрузились в такси и поехали по адресам, сначала по одному, потом по другому. В такси оказалось, что Саня пьян, как не был пьян никогда на моей памяти. Я даже испугалась. И протрезвела. Из-за ответственности. Мне казалось, он способен открыть дверцу и вывалиться из машины. С красочным ругательством на устах. И он действительно был способен.

В такси он садился как будто нормальным (как я), но почувствовав движение впал в буйство. Он начал махать руками и ногами и кричать, что Россия во мгле, хотя утро красило нежным светом что попало. Своё поколение Саня объявил мертворождённым. Контрапунктом выступала тема нашего друга Евгения, который оказался предателем идеалов. Слушать это было больно. Перейдя от риторики к конкретике, — какие именно идеалы предал Евгений и каким образом, — Саня завопил: «Да он даже набухаться ног'мально не может!!!» Я Саню совестила (заодно пытаясь собрать в кучку его летающие по салону руки-ноги и завязать узлом): «Опомнись, Саня. Он же пил, как мы, пил с нами, иногда пил лучше нас; сегодня он пил с шести вечера до шести утра, как честный человек», — «Да! —воскликнул Саня. — С шести вечег'а до шести утг'а! И он не набухался! Ты видела? Он тг'езвый!» И Саня проклял Женю.

Ему не хватало воздуха и свободы слова. Он открывал окно, дышал воздухом и уличал в злодействах проезжающие мимо автомобили, некоторым грозя кулаком. Уличал он большей частью матом, цитировать не могу. Не знаю, почему нам не накостыляли. Наш таксист говорил совершенно спокойно и даже как-то безразлично, как автоответчик: «Закройте-окно-я-простужен», Саня принимал это близко к сердцу, бурно и человечно реагировал: «А?! Что? Не вопг'ос! Не вопг'ос!» — закрывал окно, через секунду открывал окно и вопил, из окна высовываясь, разоблачительно-москвоведческое: «Смотг'ите-ка, Покг'овка! Мы пг'оезжаем по Покг'овке, товаг'ищи! Имел я всю эту Покг'овку! Вег'тел я эту Покг'овку на...»; водитель говорил: «Закройте-окно-я-простужен», Саня реагировал: «А?! Что? Не вопг'ос! Не вопг'ос!», и так много-много раз.

Разглагольствовал Саня вообще без пауз, и я не всё понимала; пытаясь воззвать к его разуму, я иногда ловила Санину голову, полагая, что разум там, поворачивала голову лицом к себе, заглядывала голове в глаза и заклинала: мать твою, да заглохни же ты!.. Беспорядочное вращение чёрных пьяных глаз было мне ответом. Иногда я пробовала воздействовать лирикой и патетикой, говорила тихо, нежно и значительно: «Саня. Ты знаешь, как я тебя люблю. Заткнись, пожалуйста, Саня, милый. У тебя ещё всё впереди». На Саню это производило кое-какое впечатление. Пару секунд он старался мне соответствовать. Шептал чего-то и пылал ответным дружеским чувством. Потом резко выкидывал руки-ноги и очередной фортель. Помню, открыл опять окно, потыкал перстом в какое-то, увы, стремительно удалившееся здание и крикнул во всё горло, на всю Ивановскую (мне показалось, что с восторгом): «Здесь собиг'аются жиды!!!» Я стукнула Саню по его еврейскому затылку: «Пег'естаньте сказать, Г'абинович». Саня, довольный, пригладил вихор и загордился: «Как г'аз я, я, я таки имею пг'аво сказать!» (Впоследствии я у него спрашивала, где именно собираются жиды, — хотелось посетить собрание; Саня, конечно, этого по трезвянке уже не знал; он вообще ничего не помнил.) Безразличный водитель снова выдал сигнал точного времени: «Закройте-окно-я-простужен», Саня вскинулся: «Не вопг'ос! Не вопг'ос!», закрыл окно, тут же открыл снова и заорал белому мерседесу: «Ты считаешь, что пг'авильно повог'ачиваешь, пг'идуг'ок?! Я запомнил твои номег'а! За тобой ског'о пг'идут!»

Через всё его выступление красной нитью прошла тема денег. Он должен был дать мне денег, чтобы я расплатилась в конце поездки с таксистом (мой адрес был конечным пунктом, Саня выгружался раньше). Саня сунул мне деньгу сразу, как только мы сели в такси, но память у него заело, он периодически вспоминал о своей миссии и волновался: «Паг'дон! Момент!», выворачивал карманы и осыпал меня купюрами разного достоинства и недостатков. Я их собирала и совала ему мятой кучкой: «Паратов! Купите "Ласточку!"», Саня радостно хлопал в ладоши и восклицал: «А-ха-ха! Да, да, классика, йопта! Паг'атов, да, да, Остг'овский! Жестокий г'оманс! Лаг'иса Гузеевна!»

Очередной московский вид навёл Саню на мысль о Санкт-Петербурге; он закричал, что имел его и вертел кое на чём «и весь Санкт-Петег'буг'г, и всех санкт-петег'буг'жцев, и всю их санкт-петег'буг'гскую атмосфег'у, котог'ой они засг'али Москву» (последнее было сказано с особенным сарказмом); он горько расхохотался: «Они не могут даже ног'мально набухаться, ты заметила?! Санкт-петег'буг'жцы! Я ибу Али-Бабу! С шести вечег'а! До шести утг'а! И тг'езвые! Подлая санкт-петег'буг'гская пог'ода», — таким образом перейдя опять на тему предателя Евгения, приехавшего в Москву из Санкт-Петербурга.

В конце концов мы доехали до его дома; там почему-то нельзя было подрулить к подъезду, и то, что Саня, в сосиску пьяный, будет вынужден пройти несколько метров, казалось мне смертельным риском. Но он как-то дошёл. Дальше мы ехали с таксистом в полной тишине. Я как будто вообще не пила. Я была как стёклышко. Как юный пионер перед лицом своих товарищей (торжественно клянусь). Куда всё делось? Где кальвадос? Где неоднократно распробованный коктейль «рыжая собака»? Как не было. Растворились в санкт-петербургской атмосфере. «Извините моего приятеля», — сказала я, вздохнув, водителю. Тоном Анны Павловны Шерер, у которой в гостях неловко повернулся Пьер Безухов. «Пустяки», — сказал водитель. Надо же, думаю. Ничем не проймёшь человека. Бывалый человек. И потом всю дорогу до моего дома я давила в себе смех: мне очень хотелось открыть окно, высунуться и что-нибудь проорать ненормальным голосом («Товаг'ищи! Пег'ед нами пг'остиг'аются Новые Чег'ёмушки! Имела я все эти Новые Чег'ёмушки!»), — чтобы ещё раз услышать бесстрастное «закройте-окно-я-простужен».

На следующий день я сообщила Евгению, как неспокоен был друг наш Александр в таксомоторе. «Он кричал на проезжающие мимо автомобили?» — спросил Евгений. Да, говорю, кричал. «А он показывал недействительное удостоверение помощника депутата?» Нет, говорю, не показывал. «Значит, — сказал Евгений, — это был не предел». Хорошо, что Евгений мне это сказал. Теперь я буду знать. Если Александр продемонстрирует заветную корочку... Тогда, стало быть, — всё. Предел! То есть беспредел.

Новости наших партнеров