Все записи
18:45  /  9.05.15

80931просмотр

Подранки

+T -
Поделиться:

 

Раньше я любила затяжные майские праздники, потому что можно было почти без опаски включить за обедом телевизор, попасть на какое-нибудь старое советское кино, которым телевизионщики заткнули прореху в сетке вещания, и проверить, хорошо ли ты это кино помнишь. Если повезёт — обнаружишь, что помнишь не очень хорошо, и сделаешь ненароком какое-нибудь открытие. На этой неделе, при том, что доставшееся мне старое кино я помнила прекрасно, я ненароком сделала открытие. Причём у меня такое ощущение, что все, кроме меня, знали секрет, но мне никто не рассказал.

Сейчас я телевизор добровольно не включаю, боюсь ремейков и современных лиц в современных боевичках о войне. Телевизор попросил включить товарищ, который пришёл поесть рыбного супчика (из корюшки, поэтому я презентовала суп как "Невский Особый"); по второму каналу, сказал товарищ, сейчас крутят "Мастера и Маргариту" Бортко, давай посмотрим, поплюёмся, посмеёмся. Я покривилась: ну нет, с меня хватит; там Безруков говорит за артиста Галибина (играющего Мастера) и за себя самого (играющего Иешуа), меня эта концепция сбивает, раздражает и отвлекает, — вижу вместо кина, пусть и дурацкого — Безрукова, перед микрофоном прицеливающегося к чужой артикуляции. Обрубила я порыв товарища, но телевизор осторожно включила, сразу "культуру", а там уже полчаса шёл фильм "Подранки" (1976 года). Вот это, говорю, мы посмотрим. Там Николай Губенко озвучивает и артиста Будрайтиса, играющего главного героя, и себя самого, играющего неглавного героя, и это совершенно не раздражает. И мы посмотрели фильм "Подранки". Оказалось, что помню я его отлично. Вплоть до собственных когдатошних реакций: в этом месте, говорю, я когда-то от чувствительности плакала. Сообщила — и поплакала, хотя уже и жидковато (вследствие общей зачерствелости).

Отдаю себе отчёт в том, что фильм "Подранки" мало кто видел, а если кто и видел, то подзабыл. Поэтому — объясняю. Это кино о послевоенном интернате для осиротевших мальчиков. Автором сценария и режиссёром был всё тот же Николай Губенко, и рассказывал он собственную историю. Недетское кино о детях, поэтическое, но не сентиментальное. В советском кино было много ужасного и бездарного, но одного — не отнять, как ни пытайся: большинство советских режиссёров умели работать с детьми. Кроме того, что от детей, бывало, добивались настоящей актёрской игры (за счёт, возможно, не столько детской одарённости, сколько отзывчивости и управляемости, то есть опираясь не столько на талант, сколько на характер), ещё и правильно снимали детскую фактуру, детскую естественность (то есть и операторы кое-что умели). Отчасти этим объясняются феномены, когда взрослый актёр проигрывает самому себе: вдруг замечаешь, насколько по-другому он существовал в кадре, будучи ребёнком. Взять хотя бы, чтобы далеко не ходить, Кристину Орбакайте в "Чучеле" и Кристину Орбакайте во всех прочих ролях. Начинающая Орбакайте начинает и выигрывает. 

У Губенко дети не "играли", они были киноживописью.

Живопись вступила в противоречие со взрослым актёрским профессионализмом. Юозас Будрайтис, человек с лицом неместным, играл повзрослевшего героя; повзрослев, он отыскал потерянных в войну братьев. Один оказался уголовником (Георгий Бурков), второй пошляком-функционером, советским пройдохой (Александр Калягин); последовали говорливые, даже суетливые сцены, в которых персонажи пытались, как сейчас выражаются, "вербализировать" опыт детства, опыт войны, оценить или оправдать себя нынешних и пр.; и эти два эпизода с хорошими актёрами, традиционной "разработкой характеров" и всё такое прочее, кажутся (а значит, и являются) лишними, они врезаются как шумные незаконные моторки в камыш заповедного водоёма и нарушают экосистему. Губенко, как я уже сказала, экранизировал своё детство, и для него было принципиально, чтобы у актёров было пусть туманное, совсем ранне-детское, но подлинное воспоминание о войне и послевоенном времени; трудно судить, было ли действительно нужно этому кино понимание актёрами собственной шкурой, про что они играют. Наверное, то, что они были "адекваты и аутенты" (как сказал ещё один мой товарищ о тех, кто кое-что кое в чём понимает), имело большее значение на съемочной площадке, чем в кадре.

Искусство и жизнь — тема вообще сложная. Жизнь, из которой пытаются сделать искусство, может начать сопротивляться, и кинополотно начинает морщить и сбиваться. Искусство, которое вырастает из воспоминаний, начинает кровоточить, как живое, и балованный киноман пробухтит тут что-нибудь о запрещенном приёме. А главное, трудно отличить пораженье от победы: погрешив против истины, сиди, гадай, терзайся, опустился ли ты до искажения или поднялся до обобщения. 

Принципиальность Губенко по части аутентичности дала результат в случае с детьми. Дети семидесятых о войне имели представление, конечно, приблизительное. Но эти конкретные были с отпечатком сиротства на лицах: детей для своего фильма режиссёр искал в детских домах. И нашёл. Тут я не знаю, что сказать, кроме того, что это и в самом деле себя оправдало.

Теперь об открытии. Когда мы с товарищем смотрели в понедельник "Подранков", я отмечала с удовлетворением, что помню каждый эпизод фильма. Но меня как никогда завораживало лицо одного сумрачного мальчика. Товарищ сказал, что оно дворянское. Лицо действительно прекрасное: чудные глаза, чистые черты; киногерои с такими лицами — не жильцы: слишком хороши (и этот персонаж, Валька Ганьдин, тоже погиб рано). Подобная фактура идеально вписалась бы в экранизации Толстого, Достоевского, Бунина, — муки и тайны гимназистов, первые любови, преданные дружбы, прочитанные дневники... Посмотрите-ка:

 

Я была практически уверена, кто кино, разумеется, не могло пройти мимо такого мальчика, и после Губенко его кто-нибудь наверняка подхватил и снял, хотя бы в эпизоде, просто я это дело как-то пропустила (к слову, другой детдомовец, Алёша Черствов, который играл главную детскую роль, снялся потом в "Чёрной курице"). У игравшего Вальку Ганьдина было не только редкое и киногеничное лицо, но и органика, он жил в кадре убедительнее многих. Момент гибели, — кто видел, тот вспомнит, — для большинства зрителей оказался когда-то самым больным местом, когда хочется закрыть глаза, чтобы не видеть, и невозможно отвести взгляд. Этот Валька Ганьдин, написав на уроке сочинение "о подвиге отцов в Великой Отечественной", пошёл подрывать пленных немцев, которые работали поблизости, и по детскому своему неумению подорвался сам. Взрывчатки было много. К сожалению, Валька успел понять, что ему не будет спасения:

После просмотра я сказала товарищу: достань-ка свой гадкий гаджет и посмотри в интернете, кто играл Вальку Ганьдина. Товарищ достал, посмотрел и в растерянности зачесал затылок: "Вальку Ганьдина играла Зоя Евсеева". Я поправила челюсть. "Зоя Евсеева играла Вальку Ганьдина? Девочка?" — "Зоя Евсеева, девочка. Девочка из детского дома..." — "А кого ещё играла Зоя Евсеева?" — "Больше никого".

Никаких следов Зои Евсеевой мне обнаружить не удалось. Удочерил ли её кто-нибудь или нет, хотели ли её снимать ещё, какое она получила образование, чем занимается, жива ли она, — неизвестно... Вот такое открытие. Такое сиротство. Такие подранки.

И о поэзии. Фильм заканчивается стихотворением Геннадия Шпаликова:

По несчастью или к счастью,
Истина проста:
Никогда не возвращайся
В прежние места.
Даже если пепелище
Выглядит вполне,
Не найти того, что ищем,
Ни тебе, ни мне.

И так далее. Все знают. Наверное.