Все записи
11:59  /  21.08.13

4127просмотров

Мой первый портвейн

+T -
Поделиться:

 

Жарким августовским днем мы с подругой шли через поле за портвейном.

Родителей на даче не было, и подруга предложила провести тренинг по вхождению во взрослую жизнь. Купить и выпить. Что у нее, что у меня дома порядки были строгие, максимум, что позволялось — выпить полбокала шампанского в новогоднюю ночь.

Я шла босиком, на ходу объясняя, что выучила индейский способ хождения по скошенной траве: надо приволакивать ступни, чтобы торчащая солома загибалась под ногами. Подруга верила, но босоножек не снимала. Ее больше волновал не индейский способ хождения босиком, а то, продадут ли нам, восьмиклассницам, бутылку.

Нашей целью был магазин в соседней деревне — невысокий дом с дверной ручкой, крашеной зеленой краской. Красили в несколько слоев, грубо, вместе с дверью, густыми мазками. Где часто хватали руками, краска слегка продралась, и медь сияла сквозь зелень, как тело несчастной принцессы (бродяжки, выгнанной мачехой) сияет в сказках сквозь рубище.

Внутри млела на фоне винных полок продавщица, еле различимая в сумраке. Рядом с ней на стойке лежали разноцветные «петушки». Мы вошли с солнца и завязли, словно мухи в варенье.

Так же душно, тихо, жарко и сонно было, наверное, в палатах царя Алексея Михайловича летом в Коломенском. Ничего не хотелось делать, вековечная лень плыла в воздухе, смешанная с золотой дрожью пыли. 

Мы попросили пачку масла, хлеба, пару «петушков» и бутылку портвейна. Голос мой предательски дрогнул на последнем слове. Дрогнул и пискнул.

— Масла нет, растаяло, — пробормотала продавщица. Пара мух, потревоженных звуком голоса, взлетели с ее волос и закружились над головой.

Потом она плюхнула на стойку батон белого, ткнула пальцем в «петушков», имея в виду, чтоб мы сами выбрали цвет, и спросила, какого именно портвейна.

— Хорошего! — сказала подруга уверенным голосом старосты. — Нам для брата, к нему друзья приехали.

Продавщица чуть шевельнулась, открывая лучший обзор на винные полки.

— Они все хорошие, — сказала, — он какой любит-то? Вот «Три семерки», «Кавказ», «Золотая осень», «Агдам», «Молдавский белый»...

— А по цене?

Та что-то еще сказала. Ближе всего стояла «Золотая осень», ее она и посоветовала. Мы вылетели на улицу, давясь смешками, и стали шептаться.

— В сумку суй, в сумку! — командовала подруга. — Не понесем же мы ее так.

Обратно шагали с леденцами во рту.

— А мне родители запрещают «петушков» покупать, — задумчиво сказала подруга, — говорят, негигиенично.

Дома она потребовала стаканы. Разлила по половине и предложила сразу приступить. Жидкость пахла резко и подозрительно, пить ее не было никакого желания. Подруга хлопнула свои полстакана.

— А ты? — и покосилась на второй.

Я послушно сделала большой глоток и тут же испугалась, что переборщила. Отставила опасное пойло в сторону и затаилась, нервно прислушиваясь к себе.

— Ты больше не хочешь, что ли? Тогда я допью, — сказала подруга.

Я сделала радостный приглашающий жест, мол, Бога ради, угощайтесь, дорогие гости, чем богаты! И пошла висеть вниз головой на березе. Там была низкая толстая ветка, шедшая почти параллельно земле, за которую было удобно уцепиться ногами и свеситься. 

Подруга тоже вышла и с серьезным видом стала обходить дом. Потом подошла ко мне — я смотрела на нее из перевернутого положения, глаза наши были на одном уровне — и предупредила, что сейчас выпьет еще стакан и снова сделает круг, а мне велела следить, не шатается ли она. Так и ходила, пока не выпила почти всю бутылку. И не шаталась абсолютно. Только вид у нее становился все более и более сосредоточенным.

Ближе к концу эксперимента она спохватилась и запричитала, что нужно срочно позвонить родителям и попросить разрешения остаться до завтра, а то они будут волноваться. 

Мобильных телефонов еще не было в природе. Я слезла с березы.

На этот раз идти надо было в ближнюю деревню, всего около километра, через березовую рощу. На влажной земле были следы велосипедов и сумок на колесиках. Мы уже видели вдали синюю телефонную будку, когда подруга вдруг охнула и опустилась на поваленное дерево. Сказала погребальным голосом:

— Я, наверное, не дойду.

Минут десять так сидела на стволе и дышала. Я спросила, не стало ли ей лучше.

Она сказала: «Подожди» — и закрыла глаза. Но тут же открыла, сказав, что так еще хуже.

— Может быть, — предложила, — ты сама дойдешь и позвонишь моим родителям, а я тут посижу?

Впрочем, эту идею мы сразу отвергли.

Во-первых, я боялась ее папу. Во-вторых, она боялась своего папу еще больше, чем я. И подозревала, что, если не позвонит сама, отец расценит это как неуважение к себе — хамство! — и потом выдаст ей по полной программе.

Можно было бы сказать, что она подвернула ногу, ничего страшного, к утру пройдет, вот только дойти до телефонной будки пока не может... и поэтому я, настоящий друг, Пятачок и Пятница в одном лице, прибежала с вестью… но родители — существа опасные в своей непредсказуемости, и реакция на такую ложь могла быть парадоксальной. Мне виделся их немедленный приезд на машине, благо дача была близко от города, обнюхивание дочери и ор на все окрестные участки.

Подруга продолжала страдать и дышать с усилием. Время от времени поглядывала на часики. Надо было позвонить до шести, и время стремительно истекало.

— КАК тебе плохо? — спрашивала я.

— Мне ОЧЕНЬ плохо, — отвечала она.

— Ты ведь выживешь? — спрашивала я тревожно.

— Не знаю, — стонала она.

Минут за десять до шести она протянула руку, ухватилась за меня и встала.

Я была как пионер, переводящий через дорогу старушку. Пионер резв, ему хочется побежать, но старушка висит на нем немощным кульком, бросить который не позволяет пионерская совесть. Мы доползли до телефона-автомата. У автомата стояла очередь. Было три минуты седьмого. Подруга выла от ужаса.

— Скажи им… — умоляла она невнятно, — я не могу позвонить позже шести! Может, пропустят?

Я обратилась к очереди с речью. В коротких, но яростных словах обрисовала ситуацию. Объяснила, что у подруги строгие родители, которые ждут звонка ровно в шесть, и что если позвонить в 6.10 или, не дай бог, в 6.20, дело может кончиться детоубийством — сначала телефонным, а потом, не исключено, и реальным. И что мы очень просим пропустить. 

Нас тут же пропустили. Подруга опустила в автомат монетку. Лицо ее внезапно преобразилось.

— Папа? — закричала она в трубку трезвым веселым голосом. — Я тут, у Машки на даче! Все хорошо! Нет, папуль, тут очередь была... извини... понимаю, конечно… прости…

Сначала ее отец вопил так, что было слышно всей деревне, потом утих и последнюю пару фраз сказал уже спокойно. Ей разрешили остаться. Стоило подруге положить трубку, как силы ее покинули, и мы поползли домой прежним манером.

Она продвигалась по тропинке шаг за шагом, словно раненый летчик, на одной силе воли. Дома попробовала лечь, охнула, сказав, что голова от этого начинает кружиться еще сильнее, и осталась сидеть на кровати.

Стемнело. Я легла на вторую кровать и стала бессовестно засыпать.

— Я же не шаталась! — размышляла подруга вслух в темноте. — Может, портвейн плохой попался? Продавщица, небось, избавилась от того, что никто не покупает! Надо было, наверное, «Агдам» брать...

Комментировать Всего 2 комментария

смешно :) особенно про выпить и пойти на березу висеть

Продавщица оказалась порядочной женщиной. С "Агдама" было бы сильно хуже. Неслучайно его называют "Завтрашнее похмелье уже сегодня".