Все записи
17:55  /  23.05.14

14367просмотров

Перестрелка — перекличка

+T -
Поделиться:

Умер родственник, и мы разбирали оставшиеся в квартире вещи. Выцветшие фотографии с лицами незнакомцев. Вернулась домой и выбросила половину архивов, представив, как печально и непонятно все это будет смотреться после моей смерти.

Вот, например, коричневая картонка. Членский билет  профсоюза советских и торговых служащих СССР. Издание ЦК ССТС 1930 года.

Потомство пожмет плечами и бросит в помойку, не поняв, что это и откуда. «Членами союза не могут быть служители культа всех вероисповеданий». Выписано на имя Зинаиды Алексеевны Сперанской, 1887 года рождения.

Этот билет и еще пара документов остались от соседки по коммуналке, умершей в начале 90-хх. В то время я жила в шестикомнатной квартире дома номер 29 по Гоголевскому бульвару, с видом на здание Генштаба, липы и собрания хиппи на лавочках.

В квартире были потолки за четыре метра и окна с тяжелыми фрамугами. Кроме меня, там жили три старушки — Берта Исаковна, Милица Александровна и Мария Сергеевна, самая старшая, родившаяся еще в 19-ом веке. 

Еще жила семейная пара — престарелый боец за справедливость Федорович и его супруга, крепкая пятидесятилетняя тетка из Балабанова, о которой сложно вспомнить что-либо интересное, кроме того, что она, как сорока, любила все блестящее и таскала чайные ложки. Дальняя комната пустовала.

Было время кооперативов. Ельцина выкинули из Политбюро. Еременко написал стишок:

Вчера я снова был в Политбюро

И выяснил, как Ельцина снимали

Все собрались в Георгиевском зале

Был сильный газ, и многих развезло

Тогда с ножом он вышел из угла

Красив, подтянут, в вылинявшей тройке

И надпись «ножик в спину перестройке»

По лезвию затейливая шла

Федорович мучился бессонницей и ночи напролет ходил по коридору, звякая застежками на сандалиях. Громко спорил с телевизором. Писал многостраничные письма на партийные съезды: советовал, как сделать все правильно.

Несмотря на долгую и, вероятно, нелегкую жизнь, в нем не было ни грамма цинизма. Наоборот, в нем пылала уверенность в том, что мир можно изменить к лучшему, стоит лишь как следует постараться. Он часто оскорблял людей, нападая на них с ядовитыми и несправедливыми речами – но это были не просто нападки, это он пытался обратить на себя внимание, расшатать тупой безразличный мир, научить добру.

Любимой его темой была экономическая программа академика Абалкина. Интервью с Абалкиным и Гайдаром печатались на разворотах в самой читаемой газете того времени — «Московских новостях». Интернета еще не завели, и у  стендов с наклеенными газетами на Пушкинский площади ежевечерне собирались пожилые политологи. Федорович ходил туда каждый день.

Однажды видела, как он поймал на улице молодого человека. Тот обогнал — «подрезал» — его на переходе у светофора, но Федорович такой наглости не спустил. Он нагнал парня у кромки проезжей части, загородил дорогу и произнес воспитательную речь.

— Молодой человек! – начал он вкрадчиво.

Тот всем телом выразил готовность, раз уж попался, претерпеть до конца.

— Вы, наверное, живете в отдельной квартире?! – продолжил сосед.

Юноша открыл рот, не нашелся, что ответить, и виновато кивнул.

— Сразу видно, что у вас нет привычки учитывать интересы других людей, — удовлетворенно заключил Федорович и сделал королевский жест рукой, отпуская виновного.

По квартирному уставу, раз в неделю каждый коммунар был обязан вымыть все общие коридоры. Рукописный распорядок дежурств висел у нас в коридоре возле прихожей. На длинном, старого формата, листе встречались страшноватые в своей безукоризненности почерка вычурной канцелярской четкости. И зачеркнутые фамилии прежних жильцов.

Самой юной из трех старушек была Берта Исаковна. С годами Берта стала усатой, как Сталин, но ее это не портило — сквозь все это, морщинистое и некрасивое, по-прежнему полыхала комсомолка двадцатых годов, и, если постараться, эту комсомолку можно было разглядеть. Странным образом Берта сохранила даже старомодную наивность, которая вдохновляла когда-то те юные массы на подвиги.

Я спрашивала соседок о революции. Берта загоралась.

— Я помню, как в Одессу приезжал Троцкий! – говорила она. Мы стояли в кухне, заставленной плитами и кухонными шкафчиками. Марья Сергевна поджимала губы — она всегда нервничала, когда Берта ударялась в воспоминания. Милица Александровна мягко улыбалась.

— Он ездил по городу на агитационном трамвае, — рассказывала Берта. – Трамвай останавливался, и Троцкий говорил речь. Мы были комсомольцами, мы махали ему с тротуаров!

— Что вы можете помнить? Вы были еще маленькая, — не выдержала как-то Марья Сергевна. Берта запнулась.

— Это был двадцать второй или двадцать третий год, — возразила она растеряно, — мне было тринадцать лет…

— А вы помните двадцатые годы? — повернулась я к Марии Сергевне.

— Помню, — отрезала та и двинулась к выходу из кухни.

Все же в дверях она помедлила, вечная женственность не давала ей уйти просто так.

— У меня тогда была роскошная коса, — сказала она.

Берта умерла первой. Мария Сергеевна после ее смерти стала еще мрачнее. Милица же окончательно погрузилась в нирвану — скользила по квартире сухонькой высокой тенью, застенчиво улыбаясь то ли стенам, то ли своим призракам. И уже почти не разговаривала. Если ты сама заговаривала с ней, она замирала, кивала и улыбалась, глядя в сторону.

В магазинах ввели «карточки покупателя»: бумажный прямоугольник размером с визитку, к которому приклеивалась фотография и ставилась печать.

По Арбату шлялись толпы туристов. Россия, perestroika и glasnost были трендами сезона. Огромные «Икарусы» парковались вдоль дома в ряд, закрывая дневной свет.

На Арбате был расцвет торговли. Однажды двое знакомых художников поссорились на Гоголевском бульваре, возвращаясь после трудового дня к метро, и швыряли друг в друга сначала складными табуретками, потом рамками, а потом — пачками денег.

После шумного Арбата коммуналка казалась особенно темной.

— Это яблоко. Ешьте! На моих глазах ешьте! — Федорович, страдальчески морщась, совал в руку Милицы Александровны яблоко. Ее рука была сухой, легкой, как пыльца. Пальцы разжимались.

Еда постепенно пропадала. Но были какие-то флуктуации. Однажды университетский знакомый, живший поблизости в «дипломатическом» доме, попался мне на улице с ананасом в руках. До этого я видела ананас два раза в жизни.

Я спросила, куда он направляется. Знакомый был взволнован ананасовладением до такого состояния, что вопрос пришлось повторить дважды.

— Я иду с ним в гости, — сконцентрировался он наконец. — Куда-нибудь.

— Возьми меня с собой! — предложила я, поскольку он явно не собирался понимать намеков.

— А у тебя есть шампанское?

Пришлось признать, что нет.

— Нет шампанского — нет ананаса, — сказал приятель и ушагал.

Наступали суровые времена дикого капитализма. Окружающее безумие набирало плотность. По телевизору показывали сеансы Кашпировского. Позвонила подруге — выяснилось, что они всей семьей сидят у экрана и поглощают положительную энергию. Позвонила другой — то же самое.  «Хуже-то от этого не будет?» – сказала она.

Вокруг квартиры стали происходить какие-то мутные вещи: ходили непонятные люди, поджигали то подвал, то чердак, говорили о необходимости всем обменять свои комнаты на квартиры на окраинах. Однажды темной ночью мы всем домом сидели на бульваре с детьми, котами и собаками, наблюдая великолепный пожар – горел высокий деревянный чердак нашего дома.

Мария Сергевна упала в коридоре и сломала шейку бедра. Ее увезли, и все боялись худшего, но она выжила. В больнице ей вставили железную деталь вместо сломанной кости, так что через месяц она уже потихоньку бродила с палочкой по нашему коридору. Обнаружилось, что у нее есть младшая сестра, восьмидесяти с лишним лет. Мария Сергевна бесконечно поучала и третировала ее, как маленькую, та слушалась. Сестра забрала ее к себе.

Милица угасла, пока Мария Сергевна была в больнице. Однажды, вернувшись из университета, я обнаружила, что дворники выносят из ее комнаты вещи.  Почти все оказалось на помойке.

В отличие от Берты Исаковны и Марии Сергевны, Милица была одинока, и печалила мысль о том, что ее жизнь канет бесследно, и никто никогда не узнает, кем она была. Это было словно прочесть последние страницы романа с оторванными первыми главами. Поэтому я взяла несколько документов на память. Все они оказались на имя Зинаиды Сперанской.

Когда появился интернет, я нашла это имя в списках Некрополя, среди жертв сталинских репрессий. Сперанская Зинаида Алексеевна 1887 г. р., домохозяйка, Гоголевский бул., 21, кв. 8, дело 41397

Дата рождения совпадает, и жила она всего через несколько домов от нас. Кем она приходилась нашей Милице? По возрасту — годилась в матери или в старшие сестры, Милица была примерно 1905-1910 года рождения. Но фамилии у них были разные. Тетя? Соседка? Просто знакомая? Почему Милица Александровна хранила ее документы до конца своей жизни?

В архивах НКВД-КГБ Зинаида Сперанская значится как домохозяйка. Профсоюзный билет заполнен до середины 1932 года, потом пустые страницы, взносы не уплачены. «Остальное — молчание».

Теги: ХХ век
Комментировать Всего 3 комментария

Огромное спасибо, Мариам,  за великолепную историю об ... истории. Мне кажется, что не стоит выбрасывать старые документы, ведь это часть Большой истории страны. Может можно сдавать в архивы? или каким-нибудь обществам? 

Сейчас мы можем только домысливать, что же произошло с госпожой-товарищем-гражданкой Сперанской... 

Спасибо. Да, что произошло, ясно только в целом - попала под колесо истории гражданка Сперанская. 

Я посмотрела по тем архивам, что есть в интернете, списки репрессированных по адресам. Только из нашего дома в 30-хх (имею в виду именно Гоголевский д. 29, т.к. тот дом, где я родилась, построили позже, в 60-хх) расстреляли человек 40. И еще часть обитателей просто по лагерям отправили. Всех подряд, там в списках есть бухгалтер, несколько ломовых извозчиков, домохозяйка и т.п.

А ведь Мария Сергевна прожила там всю жизнь, могла Цветаеву с Маяковским на улицах встречать. Наверное, так вот прожить и не попасть под раздачу - это как выжить на войне под бомбежкой.

Эту реплику поддерживают: Christina Brandes-Barbier de Boymont

Мариам, спасибо за отклик. 

"...расстреляли человек 40. И еще часть обитателей просто по лагерям отправили. Всех подряд, там в списках есть бухгалтер, несколько ломовых извозчиков, домохозяйка и т.п."

Я имею такую дурацкую манеру - "примеривать на себя" разные ситуации: как бы я поступила там-то и там-то, смогла бы я вот так же, что бы я предприняла, если бы...  И порой берет тоска от того, что наверное, ничего бы не сделала особенного, что вероятнее всего была отправлена лагеря. 

Это было ужасное время, когда "как не встань, все равно сядешь".  Вы совершенно справедливо отметили, что "так вот прожить... - это как выжить на войне под бомбежкой."  И становится абсолютно понятно, отчего у советских людей страх перед властью закодирован генетически. 

Мне очень жаль, что сталинизм так и не получил должную крайне негативную оценку и, главное, что не было публичного суда (по аналогии с нюрнбергский процессом), на котором были бы перечислены преступления не "вообще", а конкретных лиц. Не произошло суда, на котором бы вынесли приговоры, и поставили бы точку в истории. А так получилось многоточие, которое постепенно перерастает в восклицательные знаки.

Эту реплику поддерживают: Мариам Новикова