Все записи
08:56  /  15.09.15

19320просмотров

Конец сентября

+T -
Поделиться:

Сентябрь 91-го. Мой первый класс. Империи нет чуть больше недели. Я отправляюсь за знаниями в новую эпоху. В семейном архиве сохранилась видеозапись того дня. Людмила Антоновна, мой первый учитель, говорит интонациями страны, которой больше не существует. Она еще не знает, что всего через несколько лет родители подарят мне книгу «Бизнес крокодила Гены». 

Мы только что вернулись из Пярну. Семья сотрудников Академии наук БССР отдыхала на благородном эстонском курорте. Днем мы играли на пляже в футбол, втыкая вместо штанг сланцы, по ночам родители рубились с друзьями в «Монополию». Кубик бросали тихо и осторожно, будто в игре этой было что-то преступное и постыдное. В одно прекрасное утро отец вдруг приказал нам собирать вещи и заявил, что мы возвращаемся домой. Я хорошо помню белую «семерку», на которой мы проделали этот путь, помню колонну военной техники на въезде в Минск и счастливое лицо папы, который остановился у родного исследовательского института и через несколько мгновений выбежал со словами: «Наши победили!»

В тот вечер, перед сном, отец, как обычно, включил мне магнитофон. Из похрапывающего динамика прорвался голос Жванецкого. Почему вместо сказок папка врубал мне писателя-сатирика, я до сих пор не понимаю, но клише «все из детства» безусловно сработало: много лет спустя я буду работать сценаристом программы, в которой четыре ведущих читают газеты и обшучивают новости.

Монолог про баржу я, кажется, могу воспроизвести и сейчас. Разница лишь в том, что тогда, в девяносто первом, я понимал о чем шутит Жванецкий, а теперь нет. Несколько лет назад, на какой-то вечеринке, меня познакомили с сыном Михаила Михайловича, и я, дурак, без задней мысли выпалил, что его отец отлично усыпляет.

Утром второго сентября меня повели… на расстрел? Почти. Повели в «храм музыки». Бабушка уверяла, что у внука наличествует склонность. Родители спросили, хочу ли я играть на виолончели, и, как я теперь понимаю, уже в этот момент вопрос моего ближайшего будущего был решен. Признаться, я не знал, как выглядит виолончель (мне казалось, что литые арфы на заборе музыкальной школы и есть заветный инструмент), но ничего против не имел. Чувствуя колебания детской души, мама использовала запрещенный прием: «На виолончели играет сам Ростропович!» А-а-а! Ну, раз сам Ростропович, тогда, конечно, хочу и я. Так семилетний парень попал в один из лицеев, про который было принято говорить, что он «при консерватории». Позже я заявлю, что обучаюсь «в школе для детей одаренных родителей». Много лет спустя, поступая в консерваторию, сдав на отлично специальность, на экзамене по гармонии я протяну комиссии пустой лист. С музыкой будет покончено, у бабушки случится сердечный приступ, а я почувствую, что наконец отомщен.

Математику замешивают с уроками по сольфеджио, и все чаще случается дождь. Хочется соврать, что к окнам прилипают кленовые листья, но нет, листья не прилипают. То есть капли действительно катятся и прыгают по стеклу, но листья не прилипают. Форточку еще не закрывают, и класс наполняет воздух сентября, воздух совершенно особенный и элюаровский, когда кажется, что за каждым семиэтажным зданием, даже в Минске, прячется холодное море. «Прощай же, грусть, и здравствуй, грусть!»

Сентябрь заканчивается красивой церемонией. Вместо посвящения в пионеры, молодого гражданина юной Республики Беларусь принимают в «дабрадзеi». Лариса Геннадьевна, моя новая классная руководительница, утверждает, что наш кабинет — вовсе не кабинет, но волшебный воздушный лайнер. Мы отправляемся на планету добра. Несколько минут мы кружим над аэропортом (кто-то там, в стране добра, не дает нам посадку), но в конце концов ситуация разрешается. Мы садимся, нам дарят глиняные медали и просят всю жизнь творить добро. И мы соглашаемся, и уже следующим утром наступает октябрь.

Теги: ХХ век