В армии надо было уметь делать все… Туда я попал после полутора лет обучения в художественном вузе. Хотя у меня была неплохая художественная подготовка, потому как до поступления в институт я три года учился частным образом в студиях известных художников, изучал рисунок, живопись, композицию. Но в армии были уверены, что если ты художник, то должен уметь делать все.

Поэтому за два года службы я прошел гигантскую школу. Непосредственно службой я не занимался: не ходил в караул, не ездил на стрельбища, не нес боевые дежурства, хотя имел все регалии и значок специалиста 3-го класса.

Помимо оформления наглядной агитации я научился лепить барельефы, класть мозаику, делать витражи, складывать наборные деревянные полы (из дуба, ясеня и других ценных пород дерева). Я уже не говорю, что приходилось писать портреты генеральских жен (в основном не красавиц). И много всяких других вещей. И вот это все входило в службу, а для зарабатывания денег, которых вечно не хватало, для художника открывались широчайшие возможности, две из которых пользовались необычайным спросом.

Это оформление дембельских альбомов (каждый уважающий себя дембель — солдат, уходящий в запас, — должен был обязательно изготовить так называемый дембельский альбом, то есть альбом фотографий, богато украшенный карикатурами, комиксами, анекдотами на тему службы, которые рисовались на кальке, альбом переплетался либо сукном, либо бархатом. Средняя цена составляла 25 рублей. (Месячная стипендия студента была 40 рублей). Иногда можно было заработать 50–75 рублей в неделю.

И татуировки. На татуировки расценки были разные. Меньше трех рублей не стоила даже маленькая. За два года службы каких только я не делал надписей и сюжетов. И как раз тогда я начал интересоваться и разбираться, что вообще есть татуировки. Цветных татуировок тогда не кололи. Машинок не было. Кололось это все иголкой вручную. Поэтому работа была довольно кропотливой, в несколько заходов. Процесс был довольно-таки нудный и болезненный. Санитарные условия тоже оставляли желать лучшего. Иногда работу приходилось оставлять до заживления. Но в те годы в армейской среде татуировки пользовались огромной популярностью и часто после одной приходили делать еще и еще. Но самую свою значимую работу я запомнил надолго.

Это было весной 1987-го, практически перед самым дембелем. Поскольку я вел свободный образ жизни, я часто оставался ночевать в мастерской, и вот как-то ночью в дверь постучали. Когда я открыл, на пороге стояли два солдата, которые как к себе домой пришли в армейских трусах и в тапочках (форма номер один). Одного из них я знал, а второго видел первый раз в жизни. Того, которого я знал, звали Сима — здоровенный лось под два метра, и я знал, что он из стройбата.

Это был не просто стройбат, это был курский стройбат, особый стройбат, они строили Курскую АЭС, и после завершения работ их расформировали и разослали чуть ли не по всей стране. Один батальон прислали к нам в Орел. Их заселили в старую заброшенную казарму, которую они же и отремонтировали. Эту казарму все обходили стороной. Их боялись как прокаженных. Контингент там был «замечательный». Большую часть составляли молодые ребята, имевшие до армии судимости — одну, а иногда и несколько. В основном прошедшие «малолетку» — тюрьмы, в которые сажали малолетних преступников от 14 до 18 лет. Некоторые уже побывали и во взрослых зонах.

И как раз тот «второй» парень, который представился Володей, имел две судимости. Он был почти весь покрыт татуировками, даже на коленях. Поскольку я уже кое-что понимал в татуировках, то по нему я прочитал, что первый срок он мотал «на малолетке», что чтил и жил он по воровским законам. Выше запястья у него было выколото слово С.Л.О.Н. (для тех, кто понимает, это означало «Смерть легавым от ножа»). Такие наколки позволяли себе колоть люди, которые находились в полной отрицаловке по понятиям. И вообще, как такой человек попал в армию, было загадкой (таким людям служить в армии было «западло»).

Володя вел себя нормально, без хамства, но я понимал, что человек серьезный. Мы быстро перешли к делу. Володя попросил сделать ему оскал, показал место на предплечье. Когда я спросил: «А что это?», Володя был сильно разочарован, и по его взгляду на Симу можно было понять вопрос: «Ты куда меня привел?» Потом он объяснил, что такое оскал, а я ему честно сказал, что никогда такого не делал (хотя мой имидж был подпорчен). Мы договорились, про деньги я не заговорил, подумал, что как-то все само собой рассосется. Процесс работы растянулся на несколько сеансов. Все началось с предварительного эскиза, который был утвержден. Я проявлял неимоверные старания, и после первого сеанса Володя сказал мне: «Следующий раз придешь к нам в казарму». Идти мне не очень-то хотелось, но делать было нечего.

Когда я пришел в казарму, в каптерке (специальная хозяйственная комнатка, где хранились вещи для глажки, чистки, а также утюги и разная утварь) сидел Володя и несколько сослуживцев (все остальные спали). Они пили чай с баранками, были трезвые, что меня очень удивило (в отличие от нас, этот курский стройбат каждое утро строили и уводили в город на работу, которую вечно им искали и не могли найти. Такой работой чаще всего была разгрузка в магазинах, там стройбатовцы напивались и приносили с собой в часть, напевая одну и ту же песню: «Мы ребята из стройбата, заменяем экскаватор...»). Сидели они на табуретах, подбитых шинельным сукном, — это означало, что они в «уважухе», по армейским понятиям.

Мне предложили чаю, я не отказался. Потом мне принесли машинку, которую я видел первый раз в жизни, естественно. Эта допотопная машинка была сделана на основе электробритвы с плавающими лезвиями (дорогая игрушка по тем временам). Сделано было нехитро, но качественно. Я, конечно, растерялся и оробел, так как до этого такой штукой никогда не колол. Видимо, поняв мою нерешительность, Володя попросил, чтобы кого-то привели, и действительно, через какое-то время в каптерку завели огромного заспанного человека. Это был смуглокожий узбек с лицом, напоминавшим изваяние из камня с острова Пасхи. По-моему, даже не проснувшись, он сел на табуретку и продолжал спать. Взглянув на него, я сразу понял, что именно на нем мне предложат потренироваться. Потому что именно на нем до меня тренировался не один человек. На его огромной широченной спине в хаотичном порядке располагались недоделанные татуировки. Через всю левую руку наискосок у него шла надпись «КУРСК 85». Выколото это все было ужасно, почерком первоклассника, вся татуировка расплылась, но ему, видимо, было все равно.

Когда я наметил место и спросил, что колоть, вопрос мой утонул в полном недоумении. «Что хочешь, то и коли…» — был короткий ответ. Я уже не помню, что я разметил шариковой ручкой и начал колоть. Сначала было непривычно. Машинка не слушалась. Периодически какой-то человек забирал ее у меня, что-то подкручивал, регулировал и возвращал обратно. По спине бойца текла кровь, но его это абсолютно не волновало, он спал. В результате, когда машинку настроили, Володя подошел к нему, шлепнул по плечу и сказал: «Все, иди спать, на дембель пойдешь красавцем…» Парень без эмоций, практически не открывая глаз, ушел.

Во время сеансов мы с Володей часто разговаривали на различные темы. Он оказался из маленького городка откуда-то из Краснодарского края. Первый раз он сел за угон автомобиля лет в пятнадцать. У него на икроножной мышце была татуировка «100 лет без капремонта». Насколько я помню, они угоняли машины на Кавказ. Помню, что меня очень поразило то, что, как оказалось, Володя служил всего несколько месяцев, а вел он себя как старослужащий и пользовался среди своих огромной уважухой.

Я даже растерялся, потому что по всем армейским законам первые полгода службы так называемые «духи» («дух» — в армейской иерархии обозначал человека, не имеющего ни имени, ни фамилии, ни отчества) для «дедов»-старослужащих были все на одно лицо, не имели имени, фамилии, плоти, просто дух. В лучшем случае их не замечали, в худшем — делали из них «шестерок», которые первые полгода службы должны были молча подшивать, гладить, чистить, убирать, заправлять постель, короче, все то, о чем его «вежливо» попросит старослужащий. Неисполнение «просьбы», как правило, имело тяжелые телесные последствия.

По прибытии в часть «духов» ломали сразу, то есть это был мощный психологический наезд и человека сразу загоняли в предлагаемые обстоятельства. Это было сделать легко, так как только что прибывшие в часть молодые ребята и так были напуганы новой обстановкой, новыми порядками, плохо знали друг друга, не успели сдружиться и, как правило, друг за друга не вступались, поэтому пока они не сбились в кучу, их надо было быстро опустить, чтоб они на первые полгода службы четко знали свое место.

Вот поэтому у меня и вызвало удивление то, что Володя по всем понятиям был «дух». И когда случайно у меня вырвалось: «Так ты дух, что ли?», вся Володина сдержанность в момент ушла, он медленно развернулся и так на меня посмотрел, что у меня враз ноги в сапогах запотели. Потом он тихо и конкретно сказал: «Это я по вашим свинячим понятиям дух, это я по вашим понятиям должен стирать, убирать и все остальное». Потом он опять посмотрел на меня и сказал: «Ну ты же дед, так заставь меня! Может, попробовать хочешь?» Говорил он тихо, медленно, отчетливо произнося каждую букву, и от этого все это было еще ужасней. У меня в прямом смысле душа чуть не отлетела…

Я уже не помню четко, как я тогда выпутался из этой ситуации, помню только, когда мы уже сидели и пили чай, на Володином лице появилась снисходительность, он, потягивая чай, объяснил мне, что живут они совсем по другим законам и что ему не важно, сколько человек прослужил, а важно, кто он есть на самом деле. Если человек по его понятиям нормально и правильно живет, то он будет здесь с ним сидеть в каптерке и пить чай, а если человек — гнида, то сколько бы он ни прослужил, он под шконарем (кровать) ползать будет. «И у меня эти гниды — деды и стирают, и убирают». Позже я узнал, как Володя стал авторитетом. Об этом мне рассказал Сима, когда мы как-то ночью выпивали портвейн (этого добра в стройбате было навалом).

Сима рассказал, что, когда Володю в числе других новичков привели в часть, он был единственный из всех, кто отказался батрачить на старослужащих. Его, конечно же, жестоко избили в первую же ночь. Как правило, это делалось массово, чтоб, как говорится, концы в воду. Жаловаться на всех было себе дороже, да и начальство не могло всех массово наказать. Часто происходило так, что ты вообще не видел, кто тебя бил. А поскольку Володя пытался сопротивляться, ему ввалили так, что он надолго загремел в санчасть. Как и ожидалось, дело замялось. Тем более в стройбате. Когда Володя вернулся, повторилось ровно то же самое. Его избили опять.

На следующий день Володя пришел в каптерку, где обычно отсиживались «деды», и сам пригласил их ночью на встречу. Как рассказывал Сима, «дедов» собралось человек пятнадцать (причем сам он, Сима, там тоже был). Когда ночью «деды» пришли в каптерку, там уже сидел Володя один на табурете и с пожарным топором, которой он держал между ног (он снял его заранее с пожарного щита). Когда они все попытались зайти в каптерку, где стало тесновато, они опешили от такой наглости. Человек голый, в трусах и с топором. Володя заявил «дедам», где он их всех видал, и абсолютно четко и спокойно сказал, что выход у них только один — это его убить. И если они его не убьют, то он вот этим топором будет кромсать их до тех пор, пока не искромсает всех. Ну, энтузиазм у «дедов» как-то поутих, потому что все понимали, что это очень серьезно.

Дальше Сима рассказал, что точно не помнит, сколько было народу, но побоище в каптерке было страшное. После этого побоища Володя и еще несколько дедов попали в госпиталь в Курске. От разбирательства по этой драке всех спасло только то, что часть расформировывали, и в этом страшном бардаке было не до того. По идее всем грозил трибунал и дисбат (армейская тюрьма), а может быть, и уголовка. Из госпиталя Володя вернулся в Орел. Туда перевели остатки его части. И вот уже когда он вернулся, его стали бояться так, что он тут же стал авторитетом. Он приблизил к себе таких же крепких и неподатливых парней, которые вне зависимости от срока службы стали, что называется, «править балом».

Пообщавшись с этим человеком, я проникся к нему уважением, потому что в нем чувствовалась огромная сила, в основном не физическая, а сила духа. Мы с ним долго беседовали ночами на разные темы. ( Володя о службе в армии говорил, что лучше бы он сел в тюрьму, чем «тут дурака валять», в тот момент ему светил третий срок.) И, несмотря на то что ему не хватало элементарных знаний и образованности, он имел не по годам развитую житейскую мудрость и познания в жизни. Он очень сильно выделялся из этой солдатской массы. Он был прирожденным лидером. И то, как он жил и заставлял жить всех остальных в этом подразделении, было, на мой взгляд, гораздо правильней, чем то, по каким законам мы жили в других подразделениях. Даже офицеры боялись и уважали его.

Когда я закончил делать наколку, мы какое-то время не виделись, и, как я уже сказал, вопрос о деньгах я, естественно, не поднимал. Но Володя расплатился со мной другим способом. Через несколько дней, опять же ночью, когда я работал в мастерской, в дверь постучали. Распахнув дверь, я увидел перед собой довольную физиономию луноликого казаха, который молча задрал гимнастерку и, показав мне торчащую из штанов бутылку портвейна, коротко мотнул головой: «Куда?» Я показал на полку с красками. Казах быстро поставил и молча исчез. Через долю секунды в дверях появился второй казах, и все повторилось ровно 18 раз. Подгон по тем временам просто царский. В конце всей церемонии появился Сима и сказал: через часик жди, подойдем. С Володей пришли Сима, его кореш Шабан и Козырев по кличке Козырный, которого потом я тоже колол. На пятерых мы все эти 18 бутылок портвейна и уговорили.

Можно себе представить, каким я проснулся на утро. Спал я прямо на полу, а когда поднялся, в студии обнаружил только Симу, который по пояс голый лежал на листе ошкуренной фанеры. Завтрак мы уже проспали, но в солдатскую столовую я, честно сказать, ходил редко, потому как давно отказался от этого солдатского дерьма. Денег было достаточно. В части был магазин, где отоваривались офицеры, поэтому после закрытия я по блату покупал у продавщиц соленья, консервы, хлеб и кур. Поэтому готовил себе я сам в мастерской, где собственно и научился готовить. Когда я разбудил Симу, он сел, долго тряс головой, взял ремень, гимнастерку и молча свалил. А я потом очень долго шкурил фанеру, на которой отпечаталась вся анатомия его спины. Видимо, та гадость, которую мы ночью пили, выходила через его поры, и этот треклятый след не брала ни шкура, ни грунтовка. Короче, фанеру он испортил.

Володя был очень доволен моей работой, и надо сказать, что, делая ему эту наколку, я очень старался, как больше никогда в жизни.