Бывают добрые пробуждения, а бывают не очень. Ну случаются. Ну шит хэппенс, как сказал нам в семидесятых Форрест Гамп в фильме девяностых.

А тут кто-то вроде по-доброму стал меня будить, но уже сразу было в этом что-то по-нехорошему интимное.

- Дорогой, - пропел этот кто-то, - вставай, дорогой, на работу опоздаешь.

И я как бы встал. Как бы восстал. Оки, восстал-то я ещё во сне, а встал, то бишь сел в кровати, уже открыв глаза. В ответ на внешне добрые призывы.

И сразу понял, что ну ни хрена себе я вчера выпил. В «Яр» мы, что ли, с пацанами гоняли? А где пацаны?

Да и хрен с ними, с пацанами, главный вопрос – где я?

Я находился в квартире из какой-то трешовой якобы культовой киношки стандартного совка. Типа хаты из «Служебного романа». Что-то всё кругом было тесное, тёмное и стрёмное. На прикроватной стене висел коврик. На коврике тканая дева похвалялась сисяндрами в небольшое как бы озеро. Из приозёрного леска на деву хмуро взирала корова с рогами оленя.

На подоконнике – горшки с корявыми хрящеватыми растениями. В углу – телик крупной кубической формы. Выпуклый кинескоп стыдливо прикрыт вязаной салфеточкой.

Разбудила же меня тётка в байковом голубом кошмаре, наброшенном на белую типа – комбинацию, ночнушку? Короче, на какое-то трешовое исподнее. Тётка была б/у, под стать обиталищу.

Нам вчера с пацанами чё, захотелось экзотики?

- Лёш, ну что с тобой? – тётка присела ко мне на, эээ, кровать – которая кровать оказалась на поверку диваном, вон и обивка подмигивает из-под съехавшей простыни – и игриво потрепала меня по плечу. Веснушчатое декольте мелко задрожало.

- Руки-руки, - я отодвинулся и прижался спиной к тканому настенному убожеству. – Какой я тебе Лёша. Кста, где он?

Вообще охренела. Ей бабки плочены, а она меня с Алексом путает.

- Кто? – удивилась тётка.

- Кто-кто. В пальто! Алекс, говорю, где? И где Эндрю?

- Лё-ош… ты что-о? – тётка ухватила себя за щёки. Типа она хомяк и как бы проверяет запасы.

Я ругнулся. Тётка вздрогнула. Ишь, какие мы нежные.

- Ладно, спокойно. Давай знакомиться, оки? Я, например, Макс. Вообще Максим Львович, но, думаю, что после того, что между нами ночью было… Ну, было ведь, да? Не, лучше б, конечно, не было, но чё уж теперь-то. Спьяну-то. Короче, я Макс. А ты?

- Лё-ош… - прогундела тётка и ухватила зубами свой кулак.

Тут я догадался, что имею дело с психической. Типа пацаны, гады, как бы так остроумно надо мной подшутили. Нашли безумную тётку с идефикс, что все мужики вокруг якобы Лёши, и подсунули ей меня. Пьяного и беспомощного.

- Очень смешно, - сухо сказал я. – Ха, ха, ха.

- Ты только не волнуйся, - тётка прекратила грызть кулак и мимоходом обтёрла обслюнявленные костяшки пальцев о диван. Я содрогнулся. – Я, конечно, не медик, но… может, у тебя инсульт ночью случился? Я сейчас, я в «скорую»…

Тётка захлюпала носом и побежала на выход. О как! Санитары ей, значит, не страшны.

- Эй, постой! Звать-то тебя как? – окликнул я её.

Она сморщила и без того не сильно привлекательное лицо, и я догадался, что сейчас опять начнётся адское шапито с замесом щёк и глоданием костей. Однако ж, странное дело, тётка преодолела животные побуждения – я прямо видел её внутреннюю победительную борьбу – и сообщила:

- Я Надя.

- Оки-оки. Надя. Круто! – я продемонстрировал ей свои отбеленные лазером зубы в поощрительной улыбке. Тётка Надя неуверенно улыбнулась в ответ. Типа есть контакт.

- А где моя одежда, Надежда? – тут я догадался приподнять комковатое нечто, выступающее здесь в роли одеяла, и заглянуть в нагретые глубины. Ё-моё! Эти кретины реально разгулялись – на мне были надеты семейники! Суки, даже кляйновские боксеры успели заменить! Я откинул одеяло и замычал от омерзения: синие ситцевые труселя были явно стиранные – то есть кем-то, тьфу, ношенные. С заметно побелевшей промежностью. Цепляясь ногами за спальное тряпьё, я стянул гадкое бельишко и швырнул его на пол. И тут я увидел… его. Своего дружка. Максимуса. Короче, свой мужской половой этот самый.

Мой мужской половой максимус оказался не моим. Толще привычного раза в полтора, но при том и покороче и – господи, господи – необрезанный. Я поднял глаза. Нади в комнате уже не было.

- Надя, - заорал я, позорно дрожа, - Надя!

Она тут же возникла в дверях, держа в руке колдырскую трубку радиотелефона. Без дисплея, зато с огромными сероватыми кнопками.

- Где здесь зеркало?! Мне нужно зеркало! Суки, господи, какие суки, что происходит!

Тётка Надя испугалась. Меня испугалась, ага! Сама согласилась поучаствовать в розыгрыше, а сама ссыт теперь! Попятилась и забормотала:

- Да вот же в коридоре трюмо… в ванной ещё есть… ты только, пожалуйста…

Не прикрывшись, да и хрен ли прикрываться, если эта актриса хренова всё моё у меня уже видела, я метнулся в мрачноватый коридор.

- Свет! – рявкнул я, и тётка Надя обтёрла меня жарким боком, протиснулась мимо и щёлкнула выключателем.

Зеркало беспощадно выпрыгнуло из полутьмы и отразило:

1. комнату, в которой я изволил проснуться и осознать степень глумления

2. тётку Надю, подзабывшую закрыть рот, с пищащей трубкой телефона в руках

3. незнакомого голого мудака. Лицо мудака чётко, как в мультике, выражало гневливый испуг.

Меня в зеркале не было. Я покрутил головой по сторонам. Отражённый козлина сделал то же самое. Тогда, внутренне холодея, я прикрыл член ладонями. Мудак в зеркале собезьянничал. Я сел на порыпанный линолеум – уже просто потому, что перестали держать ноги – отражение тоже, кажется, село. Но этого я уже не видел, потому как зеркальная часть трюмо обрывалась где-то в метре над уровнем пола.

Тётка Надя присела рядом, догадавшись наконец-то нажать кнопку отбоя. После надсадного механического пищания стало как-то особенно тихо. Постепенно уши привыкли и начали различать звуки: сверху кто-то ходил, где-то бормотали СМИ, по улице ехали машины.

- А у меня в лофте одна зона типа спортзала, там зеркала во всю стену, - тупо сообщил я.

Надя прерывисто вздохнула.

- Лёш, ты бы прилёг, пока я врача вызову, - сказала она.

- Надь, - я смирился с малодушной дрожью в голосе, - Надь, я прилягу, я всё сделаю, только ты скажи – это шутка, да? Пацаны тебе денег дали – сколько? Я дам больше. Пойми, я даже ментам не стану жаловаться, хотя это издевательство и всё такое… У меня, блин, билеты в Перу … Не понимаю, как вам это удалось, ну и хрен с ним. Не молчи, Надь! Ну хочешь, тыщу дам? Баксов там или евро? Да хоть пять тыщ, ты мне только объясни, а? Ну посмеёмся вместе…

Надя заплакала.

- Лёш, да какие пять тыщ, о чём ты! У нас кредит за машину, мы ещё телевизор хотели брать. Ой, Лё-ош! Что ж теперь будет-то…

И, прикиньте, я заплакал вместе с ней, сидя голым задом на нечистом линолеуме. Такие дела. Потом Надя отвела меня, по типу как водят болезных, обратно на диван и принялась звонить в «скорую» и «тебе, Лёш, на работу». А я изучал якобы своё лицо – на деле же рыло какого-то неизвестного Лёши – в выклянченную у Нади пудреницу. Надя пользовалась пудрой от российского производителя, а ведь я ещё полчаса назад полагал, что треша страшнее ситцевых семейников не существует.

Лёша был непригляден и даже убог. Волосы на Лёшиной голове росли редкие, слева заметно длиннее, чем справа. После мучительных раздумий я пришёл к выводу, что лишняя длина есть не небрежность Лёшиного парикмахера, а математический расчёт для укладки по типу «заём». Лёша маскировал центральную лысину, зачёсывая длинные пряди от левого уха к правому. Зубы он чистил плохо и явно ни разу не отбеливал. Из пористых Лёшиных ноздрей пучковались волосы. Под бледными Лёшиными глазами взбухали мешки. Леша жил как бы чистой, невинной жизнью неандертальца: ни следа контакта с достижениями косметологии, зато куча следов выдавленных некогда юными ногтями прыщей.

Время от времени в комнату заглядывала Надя. Она успела переодеться в уродские треники и бомжеватую футболку.

- Надь, а Лёша типа твой муж? – поинтересовался я.

Она молча, утирая глаза какой-то грязноватой перекинутой через плечо тряпкой, принесла мне коробку с фотографиями. И там было всё: и жирный младенец в обстановке фотоателье с витой надписью «Лёшику полтора», и испуганный мальчик в объятьях удава (за спиной прибой, в уголку пояснение «Сочи»), и свадьба с Надей… какие-то морды, молодые и старые… зачем-то фотография серебристой «Дэу нексии» без водителя и пассажиров (на обороте: наша дэушка!)… Словом, кошмар, но кошмар увлекательный. Я даже не расслышал звонка в дверь. Очухался, когда экипированные в синие комбезы врачи, ведомые Надей, заполонили комнату. Да, размеры этого, эээ, жилого помещения были явно не рассчитаны на приход сразу двух сотрудников медицины. Первая докторица – видимо, глава делегации – подошла к дивану, а вторая, с чемоданчиком, притулилась у письменного стола.

- Здравствуйте, какие жалобы, - без интонации обратилась вроде бы ко мне главная.

- Ну, - замялся я, - это сложно как-то так объяснить…

- Имя ваше, - подключилась вторая, доставая бланк и ручку.

- Свиридов, Максим Львович. Сидоров, Алексей Петрович, – хором вразнобой ответили мы с Надей. А Надя уже соло добавила:

- Ой, фамилии-то похожие!

- Ой, - передразнил я, - нашла точку пересечения и обрадовалась.

- Я не поняла, мы шутки шутить с вами будем? – врачица-секретарь приподняла брови на манер английской королевы.

- Тут уже все до вас отшутились, - сказал я. – Я, Максим Львович Свиридов, пришёл вчера к себе домой на Большую Боярскую, поужинал пастой, выпил бокал Chateau Lafite, и вроде как бы лёг спать. А, ну да, перед сном я вздроч… пардон, поонанировал на киноленту с участием Джорджии Джонс – это ведь важно для медицины? Вот то, что я помню. А с утра проснулся в этой халупе, где эта женщина, якобы Надя, уверяет меня, что я якобы Лёша. Полагаю, что вчера вечером мои приятели типа всё же вытащили меня в «Яр», где напоили до беспамятства и типа вступили в сговор с этой Надей…

- Вы алкоголик? – перебила главная врачица, щупая мой кадык холодными скрипучими пальцами.

Надя не преминула тут же вклиниться в возникшую паузу:

- Да не слушайте вы его! Он не алкоголик, он Сидоров, мой муж! Он пришёл вчера с работы, мы картошки с мясом покушали, мясо причём я свежее брала, хорошее. Посмотрели «Бандитский Петербург» и легли. Всё как обычно! А утром я ему – Лёша-Лёша, а он мне – какой я тебе Лёша, я Максим. Матом ругается, а раньше при мне никогда… в зеркало смотрит и криком кричит: кто это, кто это. Не узнаёт. Доктор, а вдруг у него инсульт?!

Главная закончила осмотр под Надин стрекот и попросила меня назвать дату. Я обрадовано назвал. Может, меня нечто как бы перекинуло не только в пространстве, но и во времени? И сейчас, сейчас они всплеснут руками и скажут, что… Хрен там!

- Всё правильно, в датах вы не путаетесь. А посчитайте-ка от двадцати до одного, - сказала докторица. Я посчитал. – Вот что, товарищ муж. Прекращайте пугать жену, вы абсолютно здоровы. По крайней мере, с точки зрения физиологических параметров. Если вас не устраивают данные в паспорте, или же мучают проблемы психологического характера, то это не к нам.

Докторица обернулась к Наде:

- Печень у него немного расширена, поменьше жирного, жареного и алкоголя. Мы вам оставим телефон психиатрической, возможно, что ваш случай – их случай.

Синие комбезы сгинули в коридор.

- До свиданья, до свиданья! Бу-бу-бу, шу-шу-шу, - доносилось оттуда. Хлопнула входная дверь. Я молча посылал этим тварям лучи гнойного поноса и рассматривал собственные пальцы. Пальцы были волосатые, с желтоватыми волнистыми ногтями.

Вернувшаяся Надя глядела на меня с укоризной, но с укоризной как бы тёплой. Любит она, что ли, своего козлину Лёшу?

- Будешь завтракать?

- Мобильный мой дай, - грубо сказал я. – Или Лёша не успел ещё такой роскошью разжиться?

Лучше бы, в самом деле, не успел: Надя приволокла чёрное угрёбище, размером и формой более прочего разного напомнившее мне мыльницу. Я, путаясь в меню, порождённом логикой китайского имбецила, с горем пополам открыл адресную книгу. Мимо. Всё мимо, ни одного известного мне контакта. Какой-то Абрикосов, ИОНХ, Ип. Городовой, какой-то Михалыч, Татяна ник-на, Петюха, Уююнов. В конце списка – Фаянс. Господи, кто все эти люди?!

- А ты… - я вздрогнул от Надиного голоса, - ты помнишь свой номер мобильника? Точнее, номер этого Максима? Можно попробовать позвонить… если ты в самом деле убеждён, может, вы, как в фантастике… поменялись телами?...

Вот это идея, вот так Надя! В самом деле, пока я здесь мечусь и вскрикиваю, и пытаюсь вырваться из плена убогого Лёшиного существования, возможно где-то там, на Б. Боярской, тщетно мирится с фактом проэпилированных подмышек наш, Надин то есть, неандерталец.

Я набрал бессменный уже несколько лет номер первой симки.

- Ну что? – спросила Надя, без отрыва глядящая в окно.

- Занято. Я щаз ещё на офисную симку позвоню.

«Неправильно набран номер» - возвестила электронная звезда.

- Заблокировали, что ли, - пробормотал я и повторил приват-звонок. – Вот хрен, до сих пор занято!

- Может, он там тоже догадался позвонить тебе… Хочешь, я попробую, у меня рука на дозвон лёгкая.

- На, - я кинул мобильник Наде на колени и продиктовал цифры. Но вместо того, чтобы работать пальцами, она вдруг замерла, низко опустив голову.

- Чё сидим-то? – занервничал я.

- Лё-ош… Это ж твой номер. В смысле, номер Лёшиного мобильного.

- Чё?

- Да вот же, смотри, - Надя выбежала из комнаты и вернулась с женским вариантом на тему «связь для нищих». Сунула розовенький отстой мне в руку. – Набирай. Набирай-набирай, куда ты там звонил.

Я так и сделал. Лёшин обмылок на диване задребезжал, а далее и возопил глупо и пьяно: «Твоя дорогая! Твоя дорогая!».

- Ты сам такой сигнал на мои вызовы выбрал, - виновато объяснила Надя и сбросила вызов на Лёшином мобильнике. То есть на, кажется, теперь уже моём.

- А домашний? – крикнул я. – Девятьсот тридцать семь…

- Ноль-ноль, ноль-один, - закончили мы с Надей дуэтом. Помолчали и дуэтом же спросили: - И что теперь?

Но раз мы оба задали один и тот же вопрос, то ответа ждать не стоило. Надя принесла мне новые, ненадёванные ситцевые трусы. И новую майку, и новые синтетические носки (не иначе, из подарочных каких-нибудь новогодних запасов). Штаны пришлось нацепить Лёшины, ношены. В отместку за это я состриг его жидкие пряди и до блеска отскоблил царапающимся «Биком» череп.

За завтраком, каковой по времени и конструктивному решению (суп и омлет) больше смахивал на обед, мы молчали. Потом я не выдержал:

- Слушай, Надь! Может, это мне сон такой приснился. Про то, что я Макс Свиридов, владелец консалтингового агентства, живущий в центре в стапятидесятиметровом лофте… А? Такой как бы сон, просто чтобы я врубился в убогость своего, нашего с тобой, существования?

- А чего это сразу – убогость, - вскинулась от мойки Надя. – Где убогость, будь добр объяснить.

- Не обижайся, но это ведь кошмар, а не жизнь. Эта двушка хрен пойми в каком районе, эта китайская бытовая техника, кредиты… Одеты мы чёрт его знает как. В рестораны, наверное, не ходим…

- Мы нашу годовщину обязательно в ресторане празднуем, - таки обиделась Надя. – В «Сбарро». У нас прекрасные друзья, очень интересные люди! Мы оба любим свою работу…

- Мы что, работаем вместе? – ужаснулся я.

- Нет, я на химфаке на неорганике младшим преподом, а ты в ИОНХе, энэсом.

- Что такое ИОНХ и энэс?

- Институт общей и неорганической химии, Лёш. Научный сотрудник, Лёш.

- Так жить нельзя…

- Ты изучаешь фуллерены! Ты хочешь решить проблему альтернативных источников энергии! Работаешь для будущего всего человечества! А этот твой консалтинг, это что? Это кому надо? Только бабки туда-сюда перекачивать. Знаешь что, Лёш… Я понимаю, случился какой-то сбой – то есть я не понимаю какой, но в общем случился – и ты теперь думаешь, что всё понял. Понял, как мы неправильно живём и так далее. Так вот, я сейчас позвоню нашим друзьям, позову их на вечер в гости. И ты пообщаешься! И поймёшь, что всё в порядке и всё хорошо, хорошо?

Ой, Надя, что ж ты за идиотка-то такая, подумал я. Подобный женский энтузиазм оправдан при получении безлимитной кредитки от любовника – а тут он к чему? Кстати, кстати…

- Приглашай, кого вздумаешь. А пока дай-ка мне просмотреть наши финансовые документы.

- Чего дать посмотреть?

- Ну, активы, банковские счета, и что там у нас ещё.

Там у нас не нашлось ничего, кроме кредиторского соглашения с компанией «АвтоМаг», двух карточек сбербанка (для перечисления зарплаты – пояснила Надя) и, внимание, ваучера. Я чуть не прослезился, рассматривая отрыжку прошлого.

- А-а-а, фантик? – улыбнулась Надя, заглянув мне через плечо. – Это твой. Ты рассказывал, что тогда решил его не тратить, а оставить на память.

- А твой где? – спросил я.

- Я на него блок сникерсов купила. Я тогда в общаге жила, есть хотелось постоянно… Мы с девчонками те сникерсы за пару суток умяли. Смешно.

А пока Надя с подружками точила конфеты я, ну то есть М. Свиридов, на Чубайсовских фантиках сколачивал стартовый капитал. Действительно, смешно.

К вечеру стали собираться наши как бы якобы друзья. Я не переставал поражаться их однообразию: позитивные вне зависимости от пола, если мужчины – то плохо пробритые и разной степени обтрёпанные, если женщины – то ненакрашенные и в недорогой одежде без лейблов. Все стремились типа подбодрить меня и Надю и излить порцию-другую оптимизма прямо вот где им заблагорассудится. Незатейливые, как представители фауны. Будьте как дети, ага.

- Да ты переработал поди, Лёха, - шлёпая меня по спине, словно бы я поперхнулся, говорили мужики, и я реально начинал кашлять от такого унылого говна. А мужики всё продолжали стучать, теперь помогая мне продышаться.

- Ой, ламбру-уска! – провыла девица в очках, и народ захлопал: Надя вынесла с балкона бумажный короб с жидкими пиломатериалами. На вкус, к моему безмерному, безразмерному моему изумлению, пиломатериалы оказались вполне себе ничего. Или же просто Лёшины вкусовые сосочки их узнавали с рефлекторной симпатией.

- Оп-па, чуть не забыл! Я ж Растеряева записал! – крикнул какой-то «Коляша», воздевая кверху флешку, что кулоном болталась на его кадыкастой шее. – Тащи «ровер», Лёха!

- Я принесу, принесу, - Надя выбежала за «ровером», пока я судорожно пытался сообразить, кто бы это мог быть, «ровер». Оказалось – ноутбук, и наверняка же палёной китайской сборки, как многое другое здесь. Люди абибаса, ё-моё.

- Тишина, я сказал! Ти-ши-на! Ребят, ну хватит орать, - надрывался пуще прочих «Коляша», суетясь вокруг ноута. Но наши друзья совсем распоясались. Тогда ди-джей просто махнул рукой и включил музыку. Вопли стали затихать сами собой, но первые строчки я всё-таки не расслышал.

- … наш обескровленный отряд уходит от врагов, - наконец разобрал я. Голос певца был по-пионерски задорен, чем провоцировал меня на немедленный глумёж. Но я не глумился: мешала какая-то, хрен её пойми, неуставная как бы горчинка исполнения. Люди слушали, некоторые потихоньку подхватывали на припеве:

- Русские дороги, русские дороги!

На словах «не грусти, утри горючи слёзы» мне вдруг стало страшно и хорошо. Как в детстве от песенки «облака, белогривые лошадки». Я отвернулся к тёмному пространству за окном. Там трепетали подсохшие осенние листки, там было неприютно и гадко, а здесь, среди этих незнакомых людей – хорошо. Что самое странное, не хуже, чем в «Яре».

- «Комбайнёров» давай! – потребовал Уююнов.

- Даю, - Николай сиял, будто бы он сам, а не певец Растеряев, придумал и записал песни.

- Далеко от больших городов, там, где нет дорогих бутиков, там другие люди живут, о которых совсем не поют…

На втором припеве я орал незатейливые слова вместе со всеми:

- Будет долгим, долгим, долгим твой рабочий день!

Расходились ближе к полночи. Уююнов, правда, перебрал московского коньяку – и мы надули бедняге резиновый матрас в маленькой комнате, сиречь «кабинете». Я оттащил туда безжизненное Уююновское тело и пошёл в душ.

Надя уже оккупировала место у стенки, под тёмным в темноте пятном ковра. Я, почему-то мучаясь диким смущением, прилёг с краю.

- Накрывайся, второе одеяло к Уююнову отошло, - прошептала Надя, блеснув белками глаз. Я послушно закопался в тёплое. Повернулся к ней. Её лицо было совсем рядом – совсем незнакомое лицо чужой женщины. Нос картошечкой. Тельце дрожит, ну не от холода же, тут же даже жарко.

Я протянул к ней руку, отвёл со лба чёлку. Дотронулся пальцем до мягкой горячей щеки, до тонких, в нежных морщинках, губ. Она поймала ртом мой мизинец и тут же отпустила, и перестала дрожать, и расслабилась.

В её ласках было что-то невыразимо трогательное. И доверчивое. И я забыл обо всём остальном.

Потому что сложно о чём-то помнить, когда перед глазами - впервые за всю богатую интимную жизнь - расцветает небо в алмазах.

- Я тебя всегда… ждал, - прошептал я в маленькое ухо, ставшее родным, когда последний алмаз со звоном скатился на пол. Вот хрен, это ж, кажется, женская реплика из какого-то трешового совкового фильма. Типа из «Москва слезам не верит».

- Просто я люблю тебя, - прижалась ко мне Надя. Она и не заметила плагиата. – Завтра суббота, давай съездим за город погулять?

- Давай. А у нас есть диск с «Форрестом Гампом»?

- Есть... надо только поискать.

- Давай пересмотрим завтра, - мне не хотелось засыпать прямо сейчас, мне хотелось вскочить, зажечь свет, полистать свои незнакомые научные публикации. В конце-то концов, мне же послезавтра на работу. – Надь, я совсем не разбираюсь в фуллеренах.

- Конечно, разбираешься. Просто немного забыл.

- А если не вспомню?

- Конечно, вспомнишь. Это же дело твоей жизни… Спи сейчас, обними меня вот так и спи.

- А если?..

- Тс-с… Утро вечера, сам знаешь что…

Бывают добрые пробуждения, а бывают не очень. Ну случаются – даже если никто не толкает тебя в бок, не взывает к тебе, не трясёт над телом будильником.

Я, не открывая глаз, но как водится восстав, пошарил по дивану. Пусто.

- На-адь! – позвал я. – Иди ко мне, На-адь!

Надя не шла. Тогда я кинул клич Уююнову, но и он не шёл тоже. И тогда я открыл глаза. И завыл, сначала тихо и недоверчиво, а потом всё сильнее, громче – и отличная акустика просторного лофта услужливо разносила мой вой по дому и дальше, через центр города, через его окраины по миру.