Попятнюк шла по Старому Арбату и страдала. Она страдала, потому что была русской женщиной. Все русские женщины страдают, разве вы не знали? Приглядитесь даже и к счастливой русской женщине – вы заметите некоторое как бы недовольство, а если повезёт, то откровенное раздражение. Это оттого, что русские женщины знают: счастье а) недолговечно, б) относительно и в) никому неинтересно. Счастье – это удел немок, англичанок, всенепременно – американок. Может быть, счастье – удел даже француженок! Но не русских женщин, нет.

И непонятно, с чем увязать такой интересный жизненный факт. Попробуем хоть с филологией (а что ещё с филологией делать и зачем она иначе нужна). Ведь отчего-то же названия женщин разных национальностей оканчиваются в русском языке на «ка». Например, грузинская женщина – грузинка. Калмыцкая – калмычка. Про всякий глубокий импорт смотри выше. А русская женщина – это не русичка. Потому что русичка – вообще любая женщина, которая преподаёт русский язык. Русский язык может преподавать женщина неважно какой национальности. В общеобразовательных школах, например, полно русичек-армянок, русичек-литовок и русичек-украинок. А в Америке встречаются русички-американки.

Понятию же русской женщины не соответствуют любые легковесные окончания. Подумайте сами: как, интересно знать, писал бы Фёдор Михалыч свою Настасью Филипповну, будь она вертихвосткой на «ка»?

А чем, к примеру, Попятнюк не Настасья Филипповна? Будем откровенны – вообще ничем. У той и другой говорящие фамилии, но там-то жертвенный агнец (так принято считать), а тут-то – и попа, и походка, и пятки, и всё очень средненького пошиба. Да что там – ниже среднего всё. Но: страдание! Страдание роднит Попятнюк с Н.Ф. сильнее кровных уз и малозначимых внешних атрибутов. И в своём страдании Попятнюк никак не ниже, а где-то даже и выше г-жи Барашковой.

Потому что Попятнюк, как и Настасья Филипповна, не может одолеть зверской тяги к одному хмырю. И Попятнюк, замужняя женщина, мать троих детей, страдалица тридцати пяти лет от роду (т.е. ситуация у Попятнюк куда как страшнее той, общеизвестной ситуации) идёт по Старому Арбату. Идёт не абы как, но с целью. Она ищет гадалку, а и где её можно обнаружить, как не здесь вот.

В Москве вообще многие места имеют своё конкретное, но не совсем явное предназначение. Есть улицы, где болящие могут купить у добрых старушек специальные таблетки. Есть улицы, где перевозбуждённые могут купить у одной женщины другую (может быть, русскую, но чаще всего – украинку). Возле некоторых памятников вам дадут бесплатно и даже нетрадиционно, если понравитесь, конечно. Словом, Москва – удивительный город, разноплановый и таинственный город, даже город равных возможностей (в 2010 году).

Но Попятнюк нуждалась только в гадалке, потому что только гадалка была бы в силах прозреть, конечны ли попятнюковские страдания. Подумайте сами: как, интересно знать, сложилась бы судьба Настасьи Филипповны, догадайся Фёдор Михалыч подсунуть на страницы романа знающую гадалку? Ведь русские женщины – они же не мазохистки какие-то! Страдать без конца русские женщины не нанимались.

Но то ли помешала нелётная погода, то ли Луна в третьей четверти неудачно стала раком (кто там что смыслит в этих тонких материях), однако ж гадалок на Старом Арбате не было.

Попятнюк прошлась от «Праги» до «Макдоналдса», т.е. с вершин общепита как бы опустилась на его дно, и побрела обратно. В чём-то ей даже везло: художникам не хотелось писать её портреты, карикатуристы брезгали сделать с Попятнюк карикатуру, музыканты не клянчили денег, и даже негр, зазывающий в тату-салон, как-то очень персонально не зазвал Попятнюк. Ей бы жить и радоваться, что вот не пристают – и слава Богу, но страдающая русская женщина по сути существо тонко организованное, и поэтому Попятнюк расплакалась. Она расплакалась сразу после невнимательного негра, он её как-то особенно добил и довёл. Даже ниггер, думала Попятнюк, даже ниггер! А что «даже», этого она домыслить не успела, потому что начала сморкаться в многоразовый хлопчатобумажный платок, и когда отсморкалась, то увидела прямо на своём пути мужчину.

Мужчина сжимал в руках картонку с надписью: «Экстрасенс. Параметры судьбы по линиям ладони. Психоанализ». Руки мужчины дрожали, но глаза смотрели пронзительно и гордо. А также печально, мудро и с достоинством. Такой взгляд почти невероятен у человека, пахнущего мочой. У человека с подклеенным скотчем правым ботинком он невероятен тем более. Экстрасенс не смущался обуви, смердел и смотрел. Ну и правильно, подумала Попятнюк, ведь истинно духовный человек должен презирать матценности. Какие глаза, дополнительно отметила Попятнюк и пошла навстречу манящей духовности.

- Здравствуйте! Вы можете погадать мне по ладони? - с некоторым заискиванием спросила она.

- Шестьсот рублей за двадцать минут, - печально, мудро и с достоинством ответил экстрасенс. – Но подробный анализ займёт полтора часа, это уже две тысячи, - добавил он пронзительно и гордо.

- У меня только один маленький вопросик, по линии этой, как её, любви, - сказала Попятнюк.

Экстрасенс не удивился хотя бы для приличия, кивнул и сел на раскладную полотняную скамеечку, а Попятнюк осталась топтаться рядом, потому что посадочное место для клиентов было не предусмотрено. Духовные люди вообще зачастую далеки от практических соображений.

- Меня зовут Вольдемар Борисович, - сообщил экстрасенс и добавил: - деньги вперёд.

Попятнюк в волнении отсчитала шесть соток. Вольдемар Борисович дрожащей рукой достал из кармана песочные часы и утвердил их на земле. А потом этой же дрожащей, немытой, заусенистой рукой схватил белую лапку страдающей, изнывающей, увядающей Попятнюк.

- Я вижу творческую личность, - сказал он, когда на дно часов натекло с полграмма песка, но не золотого и не сахарного, а какого-то тоже очень высокодуховного, почти безупречного.

- Нет! – Попятнюк не пойми отчего почувствовала себя слегка оскорблённой.

- Ваша работа связана с творческой самореализацией, - сказал экстрасенс. Видно было, что он заупрямился, как любой духовный человек упрямится и держит оборону в вопросах творчества.

- Да я обычный инженер! – возразила Попятнюк.

- Инженер – тоже творец. Все творцы. Вы, будучи инженером, творите проекты. Тогда как уборщица, будучи уборщицей, творит чистоту. Я понятно выражаюсь?

- Н-ну… да мне про работу, в общем-то, не очень…

- Это важно! Вы недостаточно самореализуетесь, я это вижу по этому вот кресту Фишера. Отсюда проблемы. Я вижу, у вас проблемы.

Вдвоём они тягостно помолчали. Вольдемар Борисович потыкал грубым указательным пальцем в ладонь Попятнюк и прозорливо добавил:

- По линии судьбы я вижу, что вы замужем.

Тут Попятнюк не сдержала себя и густо зарумянилась: она испытывала неудобство, когда умные, духовные люди с гордыми глазами пытались как-то мелочно её наебать. Кольцо забыла снять, кретинка, с тоской по упущенной возможности подумала она.

- С мужем у вас интересные, необычные взаимоотношения…

- Про мужа мне тоже неинтересно, - перебила Попятнюк, - вы мне расскажите про другого мужчину. Про мужчину, который не муж, понимаете? Он в моих линиях как-то отражается?

- Не надо меня перебивать! О чём я… так вот. Я вижу, что с мужем у вас были интересные, необычные взаимоотношения, но они себя исчерпали и не ведут более к вашей самореализации. У вас есть мужчина, я вижу, что это очень интересная и творческая личность. Это так?

Такая уж прямо надежда скользнула в голосе Вольдемара Борисовича, что Попятнюк едва опять не расплакалась от жалости к себе и (немножко) к нему. Захотелось спать, предварительно согласившись с любыми экстрасенсовыми домыслами.

- Вы правы, он чрезвычайно творческий.

Она представила себе творящего хмыря и нервозно хихикнула.

- Так я же вижу! – воспрял духом духовный человек и покосился на безупречные горы песка в нижней половинке часов. – Вас ждёт интересная судьба. Вы проживёте, так-так, раз, два… ага, пять рисок; вы проживёте до восьмидесяти девяти лет. У вас будет ребёнок! Вы наконец-то полностью реализуете себя как личность!

- Извините, что я вас опять перебиваю, - тихо взмолилась Попятнюк, - но не могли бы вы сказать: этот творческий мужчина, он меня любит? Или я ему как-нибудь так?

- Какой ещё мужчина? – спросил экстрасенс. Он стремглав припрятал часы, поднялся на ноги и, зачем-то озираясь по сторонам, мелкими птичьими движениями складывал скамеечку.

- Как – какой? – встречно спросила Попятнюк, совсем растерявшись.

- Я вижу, вы не знаете, что здесь опасно оставаться после шести вечера! – вскрикнул Вольдемар Борисович. – Над Москвой раскинут специальный энергетический силовой щит! И они его включают на закате! Я вижу, вы не знаете, вы не из этих, а я, между прочим, ходил даже к самому для консультаций! Консультировал самого по вопросам отключения щита!

Что-то, видимо, надорвалось или же включилось (наподобие силового поля) в Вольдемаре Борисовиче, то, что и запустило это словесное извержение на отвлечённые и ужасные темы. Может быть, подобное происходило с ним после каждого сеанса, может быть – случилось впервые. Опять же, гадания и экстрасенсорика сложнее забоя коров: тут и неудачная позиция Луны влёгкую могла бы усугубить. Но Попятнюк, обманутая в ожиданиях, не желала раздумывать и, уж тем паче, дослушивать. А Вольдемар Борисович всё цеплялся за её рукав, всё блекотал с горячностью и тревогой о ночных экспериментах над беззащитными москвичами.

- Да подите вы на хуй от меня, - не сдержавшись, сказала Попятнюк. – На простой вопрос не можете ответить, а туда же.

- Дура! И вопрос у тебя – говно! Тут евгеника без согласия подопытных, а она со своим любит – не любит! Да кому это интересно! А мы все здесь завтра проснёмся мёртвые! И я это знаю, но ничего не в силах изменить – это ж как мне жить-то после этого! Как жить, я тебя, дуру и говно, спрашиваю.

И вот тут валят в тень все страдающие русские женщины скопом во главе с Настасьей Филипповной, потому что ни одной женщине не по плечу выйти на бескрайнее, могучее и страшное пространство страданий русского мужчины…