В вагоне метро мне перепало место рядом с мужчиной в толстой незаношенной дубленке. Искоса смотрю на эту доху я на меху, подмечаю и могучее, как бревно, колено, обтянутое синтетической штаниной, и траурный венчик бороды… Правой ручищей дядя мнёт авоську, левая покоится в виде как бы кренделька или же щепоти, в какую последователи йоги собирают пальцы. Кажется, чтобы замкнуть энергию – а может, из космоса прану выудить; неважно.

Вдруг дядя в дохе расслабленную руку приподнимает, и неспешно отодвигает перед собой воздух. Тут уже становится интересно. Интерес в том, чтобы дядя вместе с воздухом не начал двигать окружающих.

Но нет, он не агрессивен. Однако его свободная от сумки рука не прекращает загадочной деятельности: передохнув, совершает величественный пасс к пакету и снимает с оной авоськи нечто невидимое моему зрению. Царственным жестом бросает добычу в проход. После чего затихает, уходят на подзарядку, на колено. Далее – повторение цикла: толстые пальцы ухватывают незримое (тем не менее, мне совершенно отчего-то ясно: дядю атаковали стеклянистые червячки), отбрасывают улов на пол, отдыхают. Через пять минут дядиной деятельности стеклянистыми червячками кишел весь вагон.

В попытке прийти в себя я перевела взгляд на лавку напротив, а там сидит дама сильно б/у и ловко вяжет крючком (вяжет! в тряском вагоне!) жовто-блокитную салфетку. Таку гарнесеньку. Дядины червячки вязание, очевидно, по моей наводке заметили, и ка-ак ломанутся к вязальщице! Запестрело, зарябило.

Ну вас всех, в растерянности подумала я, туда и растуда. И посмотрела вправо. Справа обнаружилась женщина в медицинском марлевом наморднике, с абсолютно серьезными глазами. То ли сознательная больная, то ли от червячков успела нацепить.

Я прикинула, что у меня-то повязки нет, и было огорчилась. А потом поняла, что…

...это же весна!