Солдатова вышла покурить на крыльцо, и Миронов за ней. Плоское небо скалилось желтушной ухмылкой месяца. От мороза секлось дыхание. Остывающий дым пластался вокруг блеклого лица Солдатовой.

- А вы невеселы нынче, - сказал Миронов, жикнув спичкой.

- Да так… - неопределенно ответила Солдатова. Она будто ждала чего-то, но не дождалась – отодвинула ладонью дым от себя подальше, сказала:

- Я с утра успела к врачу заскочить.

- И что врач? - спросил Миронов, подсвечивая себе огоньком сигареты большой палец. Он пытался понять, вышла ли из-под ногтя заноза, и если да, то почему же там до сих пор колет.

- Врач как врач. Сказал, опять я себе сифон нагуляла.

- Вы невыносимы, – поморщился Миронов и выбросил окурок.

- А вот если бы врач сказал, что у меня рак груди? – спросила Солдатова и зачем-то уточнила, - левой груди.

- Так все-таки рак или сифилис? – сказал Миронов и зачем-то добавил, – это важно.

Солдатова криво, как бы передразнивая месячное небо, усмехнулась:

- Сами вы невыносимы. Пойдёмте уже в дом, холодно.

«Ну, актриса», - подумал Миронов.

Они вернулись к остальным, немножко повеселились, а когда небо закрыло рот и выпучило глаз – иными словами, когда месяц поблек и взошло солнце, – уехали прочь вдвоём.